— Это вы, позор полка, да? Ну, как там кормежка? Меню запомнилось? Не слишком жирно, но разнообразно?
— Так точно, господин сержант! — ответил Хейно, и — грустное лицо осветила слабая улыбка. — Утром вода и хлеб, днем — хлеб и вода, а вечером и то и другое.
— Оно и по лицу видать, — с жалостью воскликнул Ниеминен. — Скулы торчат.
— Хейно и раньше был худощав, а теперь стал и вовсе как тень. Кто-то из ребят сказал почти серьезно: Тебе, Пена, на полевые ученья выходить опасно: можешь провалиться в дыру, прорытую дождевым червяком.
— Брось трепаться! Достань лучше хлеба кусок, у меня от голода в глазах темнеет.
— Э-э, в самом деле, — сержант обратился ко всем, — дайте-ка солдату поесть. А я пойду по делам.
— Кто это такой? — спросил Хейно, когда сержант вышел.
— Наш помкомвзвода.
— Да ну, брось врать! — воскликнул Хейно. В тюрьме его словно подменили. Глаза светились, ненавистью, и губы сводила горькая гримаса. Он-то ведь знал, какие бывают помощники командира взвода. Но когда все наперебой стали уверять его, Хейно наконец улыбнулся уголком рта.
— Ну, если так, то я и впрямь у вас останусь.
Вскоре на столе появилась домашняя снедь, ведь посылки от родных приходили чуть ли не каждый день. Весь взвод обступил голодного.
— Глядите-ка, братцы, как свинина-то в ход пошла. Так и тает!
— И масло! Надо бы дать ему согреться немножко.
— Пришлось ли за все это время хоть понюхать масла?
— Давали нам как-то по маленькому шарику маргарина, но его хватило бы разве что глаза смазать.
Ниеминен смотрел на Хейно с болью в сердце. И вдруг, вспомнив о чем-то, дотронулся до картуза Хейно и тотчас отдернул руку. Все ясно. Не зря же этот картуз у него на голове словно гвоздями прибит, даже за столом он его не снял…
Ребята тоже, заметили жест Ниеминена, и тут наступило долгое молчание. Может быть, только-теперь они по-настоящему поняли, что такое тюрьма. Голова Хейно была обрита, пышной шевелюры как не бывало. Можно, конечно, жить на хлебе и воде, и даже долго… Человек может многое вытерпеть. Но лишиться волос — это просто ужасно. Для Хейно это было несчастьем вдвойне, потому что он собирался в скором времени жениться, и даже день венчания был назначен.
— Мало-помалу разговор завязался снова. И Хейно едва успевал отвечать, отрываясь от еды. Черта с два бы они меня поймали, — говорил Хейно с полным ртом. — Но я задремал.
— Где же они тебя схватили?
— В Рийхимэки. Я проснулся оттого, что кто-то потянул меня за ногу. Смотрю — военная полиция.
Хейно рассказал, как он побежал из казармы прямо на станцию. А там, как по заказу, пришел пассажирский поезд. Он незаметно влез в вагон и забрался под лавку.
— В купе ехали солдаты-отпускники. Они, конечно, заметили меня и переглянулись. Но солдат солдата всегда поймет. Я старался держать глаза открытыми, чтобы не заснуть, но ведь и прошлую-то ночь не пришлось глаз сомкнуть, как на грех. И я задремал. Наверно, я потом вытянулся, так что ноги показались из-под лавки. Они увидели, проходя по вагону, и хвать меня за ногу. Из-за меня чуть драка не вышла. Все фронтовики мне сочувствовали и хотели помочь. Чуть было не разорвали меня пополам. Полицейские тянут с одного конца, фронтовики — с другого. Но все напрасно. Полицейских набежало как муравьев. Так меня, голубчика, и потащили.
— Решился бы ты бежать еще раз?
— Если они тут опять начнут измываться. Но тогда уж я не просплю.
— Они продолжали беседовать и после отбоя, — когда улеглись на койки. Живший с ними в казарме капрал еще не вернулся из увольнения. Койки Саломэки, Хейккиля, Хейно и Ниеминена стояли рядом, так что они могли разговаривать даже шепотом.
Хейно рассказывал:
— Фронтовики в поезде были отчаянный народ: не стеснялись и не боялись никого. Они говорили прямо, ито господа собираются воевать до последнего солдата, все время твердят об этом, а сами-то уже укладывают чемоданы, чтобы успеть драпануть в Швецию, если приспичит.
Ниеминен посмотрел на Хейно с возмущением.
— Кто распространяет эти слухи? Я, во всяком случае, таким сплетням не верю.
Ты можешь не верить, — ответил Хейно, — а только так оно и есть. Ты, конечно, газет не читаешь. Я насчет того, что в Харькове недавно судили многих немцев — военных преступников. И повесили. От этого, знаешь, и других военных шакалов бросает в дрожь. Сосед-то ведь прет и прет, как паровой каток, и немец ничего поделать не может. А теперь, видишь ли, сосед обвиняет Финляндию, что, мол, она тоже захватила его территорию, вместе с немцами Ленинград блокировала, и даже бомбила его. Это, слышь ты, Яска, скверным пахнет. Как Ваня-то попрет — тут все затрещит. А наши; господа до последнего ждать не станут.
Ниеминен даже привстал и долго смотрел на Хейно в упор, а потом саркастически рассмеялся.
— Я вижу, ты в эту поездку нахлебался коммунистической пропаганды. Неужели, по-твоему, мы не имеем права забрать назад наши собственные земли?
— Да-а, ка-ак же, — ехидно протянул Хейно, — да еще с процентами! Разве Ухта и Олонец тоже наша собственность, что мы и их заграбастали?
