“У меня циферблат показывает 7.07, но это из-за того, что часы отстают на минуту. У нас ведь воображаемая встреча, так что закрытые двери нам не помешают. Зато мы будем там совсем одни.”
“Ты часто приходишь в это место?”
“ Бывает захожу. Иногда один, временами со студентами. ”
“Почему ты выбрал литературу?”
“Это очень долгая история и начинать нужно с самого начала, а мы еще даже не заварили кофе. Встречаемся в кафе через пять минут.”
Все еще продолжая улыбаться я вышла на кухню и отмерила две ложки молотого кофе для турки. Дверь распахнулась и на пороге, разрушая волшебство последних минут, возникла закутанная в плед, как в кокон, девушка Тимура. Уставшая, с растрепанными волосами. Она прошла мимо меня к кофемашине, лишь слегка кивнув. Все в ней говорило: не подходи, не спрашивай.
– Милена, доброе утро.
– Доброе, – пробормотала она в ответ. – Только ночь была адская.
– Что-то случилось? – я все же не удержалась, хоть и решила не вмешиваться.
– Да нет. Просто бессонница.
Я ничего не сказала. Снова. Хотя не понимала, что происходило. Когда мы только начали жить вместе в квартире, которую снял Эмин в Стамбуле, мне кажется, я даже спала, улыбаясь. Счастье захлестывало меня, словно волны, налетающие с Босфора. У них с Тимуром сейчас самое лучшее время, самая влюбленность, а она совсем без настроения…
Милена села на подоконник, медленно пригубила кофе, будто надеяясь проснуться не только физически, но и внутренне. Я смотрела на нее и думала: она совсем девочка. И при этом – непроницаемая. В ней все чаще проступало что-то, чего я никак не могла разгадать. Или не хотела…
– Вы вроде собирались сходить на фабрику к своей Ларисе и поговорить, чтобы устроить туда меня. Не хочется совсем сидеть на шее у Тимура.
– Я пока не решила, смогу ли попросить ее о чем-то. У нас непростые отношения. И к тому же сегодня я занята.
– Заняты? – Милена наморщила лоб и посмотрела на меня с сомнением. Я сосредоточилась на поднимающейся кофейной пене в турке и не стала отвечать. Не могла же я ей в самом деле рассказать, что у меня свидание на левом берегу Сены, в пятом округе Парижа – в самом сердце Латинского квартала, напротив Собора Парижской Богоматери, где сейчас я буду пить кофе с Эмином там, где когда-то сидел у окна Хемингуэй, вспоминая о том, что так и не успел поцеловать девушку.
– Ты немного опоздала, – напечатал он. – Но я все еще здесь. В том самом книжном, рядом с окном. У нас с тобой есть полтора часа до того, как сюда нагрянет группа американских или китайских туристов, обожающая фотографироваться на фоне портрета Джойса.
– Как ты узнал, что я люблю сидеть у окна? – набрала я в ответ.
– Мне так показалось. У тебя все-таки встреча со знатоком книг. А значит – с тем, кто умеет читать между строк и замечать то, чего не видят другие.
Я сделала глоток кофе. Улыбнулась. Это была игра – странная, невозможная, нежная. Но, возможно, это единственный безопасный способ снова быть с ним.
– Что за девушка была та Даша? – спросила я.
– Необыкновенно чувствительная. Могла проснуться среди ночи и заплакать, потому что вспомнила детство. А потом записывать в блокнот, как звучит слово «ветер» на турецком и исписать три страницы.
– И как звучит это слово?
Я закусила губу, и в уголках глаз внезапно защипало.
Он ответил почти сразу:
– Rüzgar.
– Ветер… – Я едва слышно повторила это слово. Оно было прохладным и легким, будто скользнуло по коже, как детское воспоминание.
– Она любила ветер. Часто писала или зарисовывала в блокнот, и мы вместе сочиняли фразы, почти как стихи. Она говорила, что у каждого ветра свой голос.
– А у тебя был любимый?
– Да. Вечерний ветер на Босфоре.
– Расскажи о нем, чтобы я тоже смогла его почувсвововать.
–– Он пах морем, солью и чем-то невысказанным. Играл с парусами лодок, сливался с мелодичным звоном колокольчиков, привязанных к мачтам. Приносил с собой аромат чая, мяты и – если прислушаться – звуки далеких песен с азиатского берега. В нем было что-то древнее, словно сам Босфор дышал и шептал на разных языках сквозь него.
– Это было давно?
– Очень.
– Почему ты помнишь ее до сих пор?
– Она подарила мне надежду. С ней я впервые подумал, что мы сможем жить иначе. Не так, как жила моя семья. Мы были вместе всего три месяца, а будто целую жизнь… С годами я научился молчать об этом. Боль притихла, но рана так и не затянулась. И сегодня – впервые за двадцать лет – я рассказываю то, что произошло тогда, под небом Стамбула. В тот момент мне казалось, что я готов уничтожить все вокруг из-за боли, которую испытал. Это были не просто разбитые мечты – это был я, израненный и уничтоженный… Однажды Даша просто исчезла. Оставила записку. В ней было написано, что после встречи с моими родными она поняла: мы слишком разные. Что она никогда не сможет стать частью нашей культуры. Не сможет соблюдать наши традиции. И просто ушла… Я никогда не требовал от нее соблюдать наши традиции, я просто хотел создать с ней наши собственные.
