И тут он услышал, о чем они говорят. Того, кто завладел вниманием подростков, он узнал по голосу. Саша Пимкин, его сосед по дому. Истории Пимкина редко вызывали интерес одноклассников, и то, что сейчас он оказался в фокусе внимания ребят, являлось исключением из правил. Голос его звучал возбужденно и слегка нервно. Пимкин изо всех сил старался, чтобы тот звучал небрежно, но выходило у него не очень. Второй голос (Артем тоже его узнал, но не сразу, а когда исправить что-то было слишком поздно) принадлежал старшекласснику, Валентину Обортышеву. Мерзкий тип, кляузник и подлипала, который всегда крутился в окружении младших школьников, потому как добиться уважения у сверстников у него не получалось. И эти мерзавцы обсуждали не кого-то, а его, Артема. Вернее, не совсем его.
— Что-то мне подсказывает, что ты брешешь, — выдал Валентин в ответ на заявление Пимкина, которого Артем не расслышал.
— А вот и нет! Зуб даю.
Артем услышал характерный щелчок, это Пимкин дернул ногтем большого пальца здоровый зуб. Обортышев рассмеялся.
— Прощайся с зубом, Пимкин, потому что я тебе все равно не поверю. Согласны, пацаны?
Пацаны загудели, соглашаясь с Обортышевым. Пимкин возвысил голос, чтобы заглушить гул.
— Говорю тебе, она спит со всеми подряд! Сам видел, как она тащила в дом того пьянчугу из винного магазина. Сама в стельку, он в говно. Думаешь, они на кухне чаи распивали?
— Мало ли кого она домой тащила, — подзадоривал Обортышев. — Может, и не чаи, но, чтобы доказать то, о чем ты говоришь, этого мало.
— Да в нашем дворе об этом все знают. Кого хочешь спроси, тебе любой скажет: мать Юрченко — дешевая подстилка. Она и тебе даст, если ты ей пузырь «красненькой» притащишь.
Еще до того, как Пимкин произнес его фамилию, Артем понял, о ком идет речь. Он весь окаменел, спазм сдавил горло, ноги налились свинцом. Вот оно! То, чего он так боялся. О ней начали судачить не только во дворе, но и в школе. В ушах зашумело, и сквозь этот шум он вновь услышал голос Обортышева.
— Если так, чего же ты сам к ней не подкатишь? Или не интересно, что там у нее между ног?
— И подкачу, — неожиданно для самого себя заявил Пимкин. — Через неделю у меня день рождения, мать обещала пять рублей на аквариум подарить. Куплю бутылку «Агдама» за два двадцать, еще и на рыбок останется.
Вот тут у Артема крышу и снесло. В три прыжка он взлетел на один пролет и набросился на Пимкина как ястреб. Первым же ударом повалил его на холодные мраморные плиты пола. В таком положении махать руками оказалось не слишком удобно, и он, схватив мерзавца за лацканы школьного пиджака, принялся долбить его тупой башкой о плиты. Подростки, включая переростка Обортышева, впали в ступор. Никто из них даже не попытался оттащить Артема от его жертвы, пока не стало слишком поздно. После восьмого или десятого удара Артем почувствовал, что Пимкин обмяк и больше не пытается сопротивляться. Это слегка охладило пыл. А потом он увидел его глаза: пустые, безжизненные, совершенно остекленевшие, они смотрели мимо Артема, куда-то в такую далекую даль, которой простым смертным видеть не дано. Артем разжал ладони, поднялся с пола, отряхнул форму и начал медленно спускаться вниз. Когда он дошел до площадки второго этажа, то услышал растерянный голос Обортышева:
— Пацаны, он его что, кокнул?
И тогда Артем побежал. Он не заглянул в раздевалку, чтобы забрать куртку. Бросил и портфель, и мешок со сменной обувью. Вылетел в спортивных кедах и форменном костюме на школьное крыльцо. Позади за спиной звенел звонок, в школе начинался обычный будний день. Только для него, Артема Юрченко, день больше никогда не станет будничным и обычным. Он это понимал, как и то, что минуту назад совершил нечто ужасное. Подгоняемый страхом, а быть может, стыдом, он промчался через школьный двор и выбежал на улицу. У ворот его попытался остановить какой-то прохожий, решивший, что сейчас самое время вразумить подростка и прочитать ему лекцию о том, как следует одеваться зимой. Артем стряхнул его руку с плеча и побежал дальше. Мимо мелькали дома, магазины, парки с заснеженными скамейками, дороги и перекрестки, а он все бежал, бежал, бежал…
Очнулся он в подвале жилого дома, сидя в обнимку с трубой отопления. Он не помнил, как попал сюда, не понимал, сколько прошло времени, не знал, который час и даже какой день. В подвале пахло сыростью и плесенью, но здесь было тепло, уютно и безопасно. Здесь можно было не думать о том, что ждет впереди. Пальцы на руках и ногах пронзали иголки (то ли отсидел, то ли отморозил), желудок свело от голода, и он не имел ни малейшего представления, что делать дальше.
