В подвале он прожил шесть дней, ровно столько времени потребовалось милиции, чтобы обнаружить его логово. Дальше события разворачивались до банального просто: он признал вину, не мог не признать, слишком все было очевидно. Через полтора месяца его осудили (как сказал его адвокат, статью для него выбили самую щадящую, и все же она потянула на год колонии), и он оказался за решеткой. Толстый стал первым, кого он встретил в своей новой реальности. Видимо, поэтому их знакомство (язык не поворачивался назвать отношения дружбой) продолжилось и на воле.
Толстый ему не нравился. Тупой, ограниченный, он постоянно влипал в неприятности. Люди, авторитетные в преступных кругах, его не слишком уважали, но благодаря «дуровой» физической силе постоянно пользовались его услугами и взамен давали покровительство. За время отбывания наказания у Артема не раз возникали проблемы из-за Толстого, и когда его выпустили на шесть месяцев раньше назначенного срока по одной из амнистий для малолетних преступников, он был рад избавиться от прилипчивого и невезучего приятеля. Но оказавшись на свободе, Артем понял, что прежние друзья-товарищи теперь ему вовсе не товарищи. Он стал отщепенцем, «сидельцем» и нежелательным окружением.
Поначалу он пытался как-то исправить положение. Кое-как он окончил школу, поступил в ПТУ по специальности «механик», вечерами ездил по вокзалам в поисках поденной работы. Разгружал вагоны на пару с пьянчугами, отмывал заблеванные перроны и загаженные привокзальные туалеты и получал за это гроши. Так продолжалось около года, а потом его выперли из училища. Работа по ночам не способствовала успеваемости, он нахватал слишком много неудовлетворительных отметок и получил то, что, по мнению наставника, старика сталинской закалки, заслужил.
Именно тогда он плюнул на все и начал приспосабливаться к жизни вне общества. Без друзей, без родни, без связей. Снова начал воровать, и теперь уже гораздо осмотрительнее. Ушел из дома матери и перебрался к буфетчице с Павелецкого вокзала. Жила она в частном доме, никогда не была замужем, но страстно об этом мечтала. Почему-то она решила, что Артем идеально подойдет на роль мужа. Нужно только подождать, пока он дорастет до возраста, в котором разрешается регистрировать отношения в загсе. Разница в возрасте почти в двадцать лет ее не смущала, как не смущал и факт сожительства с несовершеннолетним. А Артем? Ну что Артем: особого выбора у него и не было.
Так он прожил год. Сытный и беззаботный, если не считать того, что приходилось делить постель с сорокалетней буфетчицей. Это был единственный минус его новой жизни, но минус существенный. Буфетчица активно готовилась к пышной свадьбе, и он, скорее всего, женился бы на ней, если бы в один из дней снова не встретился с Толстым. Его способность радоваться жизни удивляла, ведь, по сути, жизнь его можно было охарактеризовать одним словом: отстой. Артем как-то посмотрел значение этого слова в словаре: осадок, твердые частицы, выделившиеся из жидкости и осевшие на дно сосуда. Разве не прелесть? Именно такой и была его жизнь и жизнь его бывшего сокамерника. Осадок, выделившийся из жижи.
Когда Толстый предложил переехать к нему, Артем ухватился за эту идею, не раздумывая. Уж больно не хотелось в восемнадцать лет ставить крест на своей судьбе. Знал бы он тогда, чем все обернется, сам бы потащил буфетчицу в загс. Все лучше, чем снова прятаться от милиции и прозябать в нищете. Впрочем, на то, чтобы покутить как следует напоследок, денег у него было достаточно. То, что это конец, Артем не сомневался. Что бы ни говорил им «старший товарищ», какими бы сказками ни потчевал, конец был один: арест, суд, нары и решетка. И теперь малым сроком им не отделаться. Возраст не тот, да и преступление куда серьезнее.
— Черт бы их всех побрал! — Артем не заметил, как заговорил вслух. — Черт бы побрал всю говенную систему правосудия! Кто оценит мои потери? Кому есть дело до того, какой была моя жизнь, чего она мне дала?
За стеной заворочался Толстый. Артем замолчал, меньше всего сейчас ему хотелось объясняться с этим дегенератом. Медленно, словно нехотя, он ухватил рукой бутылку водки, зубами сдернул крышку из фольги, выплюнул ее на стол и отпил прямо из горлышка три больших глотка. Водка обожгла горло, потекла по пищеводу. По телу начало разливаться тепло, но злость и разочарование не ушли. Артем сделал еще пару глотков, поморщился, вытер губы ладонью. Взял зубчик чеснока, занюхал и раздраженно бросил его на тарелку.
— Дерьмо собачье, — выругался он, схватил тарелку с закуской и с силой запустил в стену. Кусок хлеба отскочил в сторону, кругляш колбасы встал на ребро и покатился к порогу. — Вот! Даже паршивый кусок колбасы, и тот на волю просится!
— Эй! Ты чего буянишь? — из комнаты высунулась всклокоченная голова Толстого.
— Тебе какое дело? Может, я так развлекаюсь, — огрызнулся Артем.
— А еду зачем разбросал? Добро переводишь.
