Искусственный зуб (а может, запах густеющей крови) вызывает дурноту, он чувствует позыв к рвоте, головокружение и понимает, что нужно подняться, но не может. Он слишком слаб для этого. Он хочет опереться рукой о пол, чтобы помочь телу подняться. Рука опускается во что-то липкое, и он понимает, что это кровь. Тошнота и головокружение усиливаются, а вдалеке уже слышна милицейская сирена. Это заставляет Артема подняться, он вытирает ладонь о штанину сторожа и начинает двигаться к выходу.
И тут он видит еще трупы. Один, второй, третий… Сколько же их? Кажется, весь пол устелен бездыханными телами. Чтобы пройти к выходу, ему придется шагать по телам, другого выхода нет. Артем зажмуривает глаза и делает первый шаг. Нога попадает на что-то мягкое, он не хочет знать (не может себе позволить знать), что это. Он должен двигаться вперед, просто двигаться. Второй, третий, четвертый шаг, дверь медленно, но верно приближается. С закрытыми глазами он этого не видит, но так должно быть. Дверь приближается, а значит, приближается его свобода. И тут левая нога попадает на что-то губчатое и скользкое, от омерзения его передергивает, он теряет равновесие и летит в кучу трупов. Глаза широко распахиваются, и первый, кого он видит, парнишка из почтового вагона. Тот, которого он застрелил в упор из обреза.
«Нет, этого не может быть! Ты умер, умер», — произносит он, как мантру, но парень не исчезает. Он улыбается кровавой улыбкой, и от этого кожа покрывается мурашками. А потом происходит самое невероятное: руки трупов хватают его и тянут в бездну, открывшуюся в полу. Он начинает кричать! О, как он кричит! Жутко, дико, до боли в горле! Кричит и… просыпается.
Артему не сразу удалось сообразить, где он находится. Он лежал на кровати с панцирной сеткой, грязное одеяло сбилось в мокрый комок в ногах. Одежда пропиталась едким, удушающе вонючим потом. Он все еще судорожно хватал ртом воздух, но, хвала небесам, крик не вырывался наружу. «Черт! Проклятье! Так и в деревянный ящик недолго сыграть». Он осторожно приподнял голову, мозг пронзила нестерпимая боль. Артем снова опустил голову на плоскую, как блин, подушку и застонал.
Теперь он вспомнил все: и где находится, и что привело его в такое плачевное состояние. Вчера он разозлился на весь мир и уехал в Москву. Дошел до электрички, сел и поехал. Он представления не имел, что будет делать, когда приедет в город, но оставаться заложником в грязном прокуренном доме больше просто не мог. Почти сразу ему повезло. На станции пригородных сообщений он встретил дворовых приятелей. Не так чтобы он сильно хотел провести с ними время, но все же лучше, чем глушить «горькую» в одиночестве.
Приятели обрадовались встрече даже больше, чем он сам, так как были на мели, а выпить хотелось. Набрав тут же, в железнодорожном магазине вина и закуски, они поехали к подружке одного из приятелей, которая устроила им встречу по первому разряду. Накрыла стол, пригласила подруг, а когда Артем поинтересовался, не станут ли родители девушки проблемой, только рассмеялась в ответ и заявила, что давно живет одна. Артема ответ устроил, и вдаваться в подробности он не стал.
Погудели они на славу, и Артем с трудом мог вспомнить, как попал домой. Вроде бы приятели провожали его на электричку, а хозяйка квартиры даже озаботилась тем, чтобы купить проездной билет, но вот что было дальше, и как он не проехал нужную остановку, оставалось загадкой. Как и то, что будет говорить, почему пренебрег осторожностью и уехал из деревни. Вчера Артему было на это плевать, но теперь появились опасения. Реакцию «старшего товарища» предугадать невозможно, как и то, насколько далеко он может зайти в «воспитании» провинившегося кореша. Да еще этот сон, будь он неладен! Настолько реалистичный, что оторопь берет.
— Проснулся, гуляка?
В комнату заглянул Толстый. Его цветущий вид заставил Артема поморщиться. И как можно все время быть на позитиве? Артем этого не понимал.
— Не ори, Толстый, голова раскалывается, — Артем заставил себя сесть на постели, голова тут же отозвалась жуткой болью.
— Как знал, что понадобится, — улыбаясь, Толстый протянул Артему граненый стакан, до половины наполненный мутной жижей.
— Что это? — Артем не спешил браться за стакан.
— Самогон. Не один ты вчера гульбарил, — улыбка Толстого расплылась еще шире. — Я вчера с такой девахой схлестнулся! Закачаешься. Это она самогон притащила. Знатная вещь, скажу я тебе.
— Убери, — Артем почувствовал, что его снова тошнит.
— Лучше выпей, — настоятельно посоветовал Толстый. — В любой момент Дед придет, будет плохо, если он тебя в таком состоянии застанет.
— Плевать я хотел на твоего Деда! Сам-то он здесь не сидит, по пивнушкам таскается. Небось, кралю себе завел, на белых простынях спит, а мы тут вшей кормим.
Говорил Артем вяло, без злости, и Толстый это почувствовал.
— Нету в моем доме вшей, — Толстый поднес стакан ближе. — Самогон есть, а вшей нету. Выпей, Артем, не заметишь, как полегчает.
