Он хмыкает, но в голосе уже нет прежней бравады. Боится. Я вижу, как его кожа подергивается от напряжения. Я начинаю давить. Сначала словами. Потом — пальцами по ключице, по шее, по ребрам. Не бью — пока. Только нависаю. Давлю.
— На кого ты работаешь, Рыбаков? — рычу. — Сколько у тебя времени, прежде чем я забуду, что ты всё ещё под следствием?
Он начинает говорить. Урывками, с ухмылками, плевками. Но в каждом слове — важное. "Тюленев", "вторая точка", "старый санаторий". Я собираю, как осколки. Леплю карту в голове.
— Тюленев координировал, — говорит он, — Он отвечал за логистику. Он всех водил по кругу. Говорил, мол, больница — идеальная. Никто не поедет искать. Место зачищено. Наши туда же не лезут.
— Где?
Он замолкает. Смотрит на меня в упор. В глазах злоба. Ненависть. Я бью кулаком по столу рядом с его лицом так, что стружка отлетает.
— Где, сука?!
— Там, где всегда, — сквозь зубы. — Промзона. Закрытая психбольница. Адрес держал в голове. Без бумажек. Нас учили, как не палиться.
Я оборачиваюсь к Демиду:
— Все — в протокол. Видео идет?
Он кивает.
— С самого начала. Чисто.
— Отлично. Пусть этот червяк поплачет потом, что его не предупредили.
Мы выходим. Я не прощаюсь с Рыбаковым. Не смотрю. Он — не человек. Он — ступень. И я наступаю на таких, чтобы идти дальше. Мне прилетает сообщение. Адрес. Подземная парковка одного из торговых центров. Умно…
— Дем, Тюленев на тебе. Достань постановление и приступай к допросу.
— Понял.
В машине я хватаю телефон и набираю Волкова. Он берет почти сразу. Вкратце излагаю суть и прошу:
— Мне нужны опера. Сегодня. Без вопросов. Надежные.
— Это не в твоей юрисдикции, Марат. Без санкции ты действуешь вслепую.
— Я знаю, поэтому и прошу страховку.
Пауза. Я слышу, как он выдохнул. Потом сухо:
— Будут через двадцать минут. Держи связь.
Отключаюсь.
Игнат молчит, но я чувствую, как он кипит. Мы оба. Мы несемся к точке встречи.
Машина стоит в полумраке подземной парковки — чёрная, гладкая, как гроб на колесах. Вокруг бетон, серая тишина и лампы, моргающие через равные промежутки. Я сижу в своем авто, не двигаюсь. Смотрю на нее, как на зверя в засаде. Чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки. Внутри все кипит. Дарья всё ещё у них. А этот человек — возможно, знает, где она. Или хуже.
Приходит сообщение от Стаса. Они на месте. Я сижу в машине, смотрю. Секунда. Другая. Интуиция кричит. Что-то не так.
Игнат рядом, тоже напряжен до предела. Он не спрашивает, не комментирует. Просто ждет. Он знает: если я выйду — назад дороги не будет.
Водитель выходит. Я открываю дверь и тоже выхожу. Шаги глухо отдаются в бетонном пространстве. Воздух пахнет пылью, влагой и чем-то сладковатым, почти тошнотворным. Подхожу к машине. Водитель выходит первым. Высокий, молчаливый, взгляд стеклянный. Открывает заднюю дверь с легким кивком, будто знает меня. Хотя я его точно не знаю.
Сажусь в салон. Темно. Стекла снаружи не пропускают свет. Запах внутри — дорогое что-то: табак, кожа, чуть мяты.… и ещё один оттенок — слишком знакомый. Тот, что всегда был в доме моего отца, на праздниках, в сигарах, которые кто-то привозил специально.
Секунда. Другая. Тишина. И вдруг — голос:
— Ты стал совсем как он. Ходишь по острию. Не думаешь, куда врежешься.
Меня пронзает. Я не сразу понимаю, что слышу. Не просто слова. Память. Эхо. Голос из прошлого. Медленный, бархатный, с характерной гортанной ноткой.
Я поворачиваю голову. Свет фонаря снаружи выхватывает часть лица. Угол подбородка. Очки. Шрам над бровью. Он не изменился. Только поседел. И стал опаснее.
— Алексей Львович?.. — голос у меня в горле чужой. Хриплый.
Он улыбается. Медленно. Почти ласково.
— Сколько лет прошло, Марат. Я помню тебя ещё с деревянным пистолетом и разбитыми коленками. Вечно дрался. И вечно — за справедливость.
— Ты? — я не верю.
— Меня зовут Граф, те, кто не должен знать настоящего имени. А ты знаешь. Потому что ты всегда был мне, как сын.
Он говорит спокойно. Мягко. Как будто не обсуждает похищения, смерть, кровь. Как будто обсуждает вечер за бокалом.
— Ты управлял этим? — я шепчу, но в голосе вибрирует ярость. — Девушек, детей, тела на органы…
Он медленно кивает.
— Я управлял системой. Не больше. Все построено так, чтобы никого не жалеть. В жизни нет справедливости, Марат. Ты был наивен, когда верил в нее. А это всего лишь бизнес.
Я дышу тяжело. Каждый вдох будто нож в легкие.
— Мой отец знал? — спрашиваю. Хотя уже догадываюсь.
— Конечно. Но он не участвовал. Я просил его об одном — не мешать. Ради семьи. Ради тебя. Он молчал. Ты думаешь, почему ты так долго работал в чистоте, без грязных приказов? Это он. Это я. Мы держали тебя особняком.
— Ты знал про Дарью.
— Конечно. Она — ошибка. Случайность. Слишком близко к источнику. Но теперь — она наживка. А ты — добыча. Только вот охота не в твою пользу.
Я хочу наброситься. Хочу вытащить его из машины и размазать по капоту. Но я сижу. Смотрю. Слушаю.
Он наклоняется ближе. Глаза блестят, как лед.
— Ты не остановишься. И я это уважаю. Правда. Но ты проиграешь. Потому что мы построили это всё на таких, как ты. Правильных. Упрямых. Предсказуемых.
