— Ты знаешь об отцовском магазине? — опешила я. Этот магазин я открыла для папы. «Я сам, доченька! Не надо мне помогать! Я — мужчина! Я должен во всем разобраться сам!»
— Конечно, знаю про вашу галантерею, — усмехнулась мать, вздохнув. — Я знаю куда больше, чем ты думаешь… Но папа об этом не знает. Я видела у него на столе документы и сразу догадалась. Так вот. Папа тебе не говорил, но… магазин убыточный. Наш папа не может вести дела, хотя сам он в этом никогда не признается. Он часто дает товары в долг, разрешает платить в рассрочку, входит в положение. Он слишком мягкий. Его ошибка в том, что он — человек чести и считает, что окружающие люди такие же, как и он. Поэтому мне понадобились деньги, чтобы удержать магазин на плаву. Деньги, которые заплатил генерал за аренду, легли в банк под проценты, и отец берет оттуда.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я не могла поверить своим ушам. Мой отец, человек, которого я всегда считала сильным и мудрым, был на грани разорения?
— Он ничего мне об этом не говорил, — произнесла я, глядя в заплаканные глаза матери.
— И не скажет! — усмехнулась она, её голос дрожал, но в нём звучала уверенность. — Мистер Портланд слишком горд, чтобы признаться в том, что он никудышный коммерсант. Он всегда был таким. Я знаю его лучше, чем кто-либо другой.
Мать вздохнула, и её плечи опустились, как будто она только что осознала всю тяжесть своих поступков. Её слова звучали как приговор, но в них также слышалась мольба о прощении.
— Я понимаю, что я поступила очень, очень низко. Но сейчас… Я хочу, чтобы ты вернулась. Не к нему. Ко мне. Мне без тебя очень плохо в этом доме. После того, как ты уехала… Я не спала. Я вспоминала… Как ты маленькой девочкой бегала у меня по дому… Как показывала мне птичку из бумаги… Как мы с тобой смотрели кружева… И я понимала, что… Я потеряла… Возможно, я была ослеплена деньгами. Возможно, я думала, как тот самый бедняк, который думает только о деньгах и ни о чем больше… Но потом ко мне пришло осознание… Что я натворила… Я потеряла тебя, свою дочь, свою любовь… И теперь я не знаю, как мне это исправить.
Мать посмотрела на меня.
— Ты же знаешь, что я не могу сказать слово против твоего мужа, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём всё ещё звучала боль. — Он — хозяин. Я — приживалка. По факту, давай будем честными. Я обычная приживалка в доме. Как и твоя сестра, твой отец. Мы все живём из милости. И поэтому мы не имеем права ничего говорить. Единственный, кто имеет право… Это ты. Ты — его законная супруга.Она сжала мою руку. Теперь ее пальцы были холодными, но в них чувствовалась сила.
— Мы когда-то вместе с тобой выбирались из нищеты. Когда-то мы стояли бок о бок, пытаясь выкарабкаться из долгов. Мы сумели это преодолеть. Сумеем преодолеть это! — произнесла мать.
Ее слова ударили меня в самое сердце.
— Я очень хочу защитить то, что есть, — сказала она, её голос звучал твёрдо, но в нём всё ещё слышалась мольба. — Помоги мне сделать это!
И тут она замолчала.
— А потом мы его отравим. За то, что он сделал, он это заслужил.
Я замерла.
Сердце перестало биться.— Что? — выдохнула я.
— Давай так, — продолжила она, её голос был твёрдым, но в нём всё ещё звучала боль. — Давай мы его отравим. Уже после того, как родится ребёнок. Чтобы, появившись на свет, малыш был представлен обществу как ваш общий ребенок… А потом… Гельрих отправится к его предкам.
Я смотрела на неё.
На свою мать.На женщину, которая плакала, просила прощения, говорила о любви…И тут же предложила убийство.
Сердце сжалось в ледяную глыбу, и я почувствовала, как воздух покидает лёгкие.
Не могла дышать.
Не могла думать.
Только оглушительная тишина заполнила мой разум.
Руки стали ледяными. Я сжала подлокотники кресла, чтобы не упасть.
Где-то в глубине желудка — холод.
Не от страха.
От осознания: моя мать только что предложила мне стать убийцей.
Отправить Гельриха? Моего мужа?
— Я… — прошептала я.
И замолчала. Слова закончились, как и все мои силы. Я не знала, что ещё сказать. Что можно сказать в такой момент? Что можно сделать, когда перед тобой стоит выбор?
Она ждала. Спокойно, с лёгкой улыбкой на лице, как будто предложила не убийство, а чашку горячего чая в холодный зимний день.
— Подумай, доченька, — сказала она. — Это же единственный выход.
Ты вернёшься домой. Мы сделаем вид, что всё хорошо. Потом вы с Марисобель уедете. Потом ты вернешься уже с ребёнком. И тогда Гельрих будет нам не нужен. А ты останешься с наследством, с репутацией, с домом.А я… Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.— И кто же должен будет подсыпать ему этот яд? — спросила я, глядя матери в глаза.
— Можешь ты. Думаю, что тебе приятно будет насладиться местью, — заметила она.
В ее руках мелькнул маленький флакон, словно говоря о том, что это не пустой разговор.
