— И сейчас я говорю совершенно серьезно. Без шуток. За то унижение, которому он тебя подверг, я хочу отплатить ему сполна. Яд в Гельрихе не найдут. Даже если его разберут на пылинки. Никаких следов. Ты вне подозрений. Это я тебе гарантирую. Девочку из семьи Портланд нельзя вот так вот выставлять на посмешище. Я сразу достала этот флакон, думая о том, что месть должна свершиться. Но не сразу. Нет. Потом, позже… Что моя доченька должна быть отомщена. Правда, пришлось подыграть твоему мужу. Но что не сделаешь ради мести?
— Знаешь, — произнесла я, глядя на флакон в ее тонких пальцах.
Его прикрывала кружевная манжета, да так, что его почти не было видно.
Красная жидкость цвета крови плескалась внутри.
Только хищный блеск отточенных граней выдавал присутствие смерти рядом.
Как будто сама смерть надела вечернее платье и сидела с нами за чаем.
— Мне кажется, что Гельрих станет не единственной жертвой.
— Вот как? — удивилась мать. — А кто же еще?
— Я, — заметила я, глядя на мать, которая подняла брови. — Смотри, как выгодно получается! Сестра рожает, я выдаю малыша за своего. Он проходит магические проверки, становится наследником состояния, а потом его бедная мама умирает. И его опекает заботливая бабушка.
— Ты с ума сошла! — дернулась мать, а ее глаза округлились. — Чтобы я отравила свою дочь!
Я молчала.
Слишком долго.Просто смотрела на неё.На женщину, которая однажды погладила меня по голове и сказала: «Ты у меня самая умная».— Ну у тебя же хватило совести… — начала я, и голос мой был тише шёпота, — …подложить вторую дочь под мужа первой? Думаю, что и на отравление тоже совести может хватить. Или я не права?
— Ты едешь со мной? — спросила мать.
Её голос был спокоен, но в нём таилась сталь, холодная и безжалостная, как лезвие ножа.
Я смотрела на неё, на эту женщину, которая предложила убийство, замаскировав его под заботу.
Она видела во мне не дочь, а инструмент, средство для достижения своих целей. Её глаза, холодные и отстранённые, говорили о том, что для неё я лишь средство для выживания, а не человек.
— Нет, — сказала я, мой голос был громким, чётким, без дрожи. — Я не вернусь. Ни к тебе, ни к нему, ни к вашему миру. Всё, что я хочу — это свободу.
Она не стала умолять, не стала угрожать. Её лицо оставалось непроницаемым, как маска. Она лишь покачала головой, словно смотрела на ребёнка, который не понимает очевидного. В её глазах читалось разочарование, смешанное с горечью.
— Тогда подпиши развод! - произнесла мать, глядя на меня. Она достала свёрнутые бумаги. - Вот документы. Не хочешь сама — уступи место сестре! Чтобы она могла выйти замуж за твоего мужа! И тогда мы от тебя отстанем!
— Так вот ты зачем приехала! Ты привезла яд в надежде, что я вернусь, а если не вернусь, то подпишу развод? — ответила я, мой голос был твёрд, как камень.
Я понимала, что сестра — марионетка в руках матери. Шахматная фигурка на доске её партии. И раз я ушла с доски, то она поставит сестру на моё место.
— Ты хочешь пустить меня по миру? Не так ли? Чтобы мне вручили мою “брошенную долю” и на этом всё? Приданого за мной не числится. Так что возвращать по закону нечего. Как-то не очень выгодно мне подписывать развод… Или ты меня за дуру держишь? - спросила я, глядя на пустое место для подписи.
Я понимала, что одна моя подпись, а точнее, её отсутствие, смогут отомстить всем. Мужу, который останется связанный узами брака и не сможет жениться снова. Тем самым не сможет узаконить или родить наследника в браке, как полагается. Сестрице, которая согласилась на предложение матери родить ребёнка от моего мужа. Часики тикают, животик растёт, женихи разбежались, позор да и только! Как только кто-то пронюхает о её беременности, сплетня разлетится со скоростью света. А это клеймо на всю жизнь. Нет меня — нет прикрытия. Нет развода — нет законного брака. И если на момент смерти я останусь женой Гельриха, то смогу побороться за его деньги. Приличный кусок я постараюсь урвать. Не всё, конечно, но на жизнь хватит. На старт новой жизни. Вот только маменька и сестрица останутся ни с чем!
— Значит, ты такого мнения о своей матери! — всхлипнула мать, её глаза наполнились слезами. — Ты не понимаешь, что я делаю это ради тебя!
Она развернулась и ушла, её шаги были тяжёлыми и уверенными, но в них звучала боль. Я стояла, слушая, как затихают её шаги, как хлопает дверь кареты, как удаляется стук колёс.
Только тогда я позволила себе вздохнуть.
Я пошла в свою комнату.
Мои ноги дрожали, внутри была пустота и усталость. Разговор с матерью вымотал меня так, словно я грузовик с картошкой перекидала!
Я открыла дверь, и в комнату ворвался знакомый запах — моего крема. Этот запах был для меня как якорь, напоминание, что у меня есть своя жизнь.
И в этот момент я услышала голос дворецкого.
— Госпожа! — Он стоял на пороге, держа в руках маленький флакон. - Кажется, ваша матушка потеряла духи… Мы можем послать кого-то вдогонку, чтобы ей передали. Прикажете приготовить карету?
В его руке был флакон. Тот самый. Стеклянный. С красивой огранкой.
С узким горлышком.Полностью пустой.
