Я не справлялся. Нет, не с проклятием, не с прошлым, не с тростью, забытой у двери. Я не мог справиться с ней. С Джолин. С её платьем, шуршащим, как скандал, с её голосом... Нет, с голосом — это отдельная история. Низковатый, чуть хрипловатый голос только усиливал желание.
Я понимал, что это просто страсть. Внезапно ослепившая меня от мысли, что рядом красивая женщина. Я не видел в ней любви. Страсть, словно красный занавес, прятала всё.
Я шёл по коридору, как в тумане.
Маска — на лице. Перчатки — на руках. Но внутри всё трещало по швам.Я думал о её руке под моей перчаткой. О том, как её сердце билось под пальцами.Это и было началом конца.
Я не мог больше ходить.
Не мог молчать.Не мог думать.Мне нужно было выпустить это.И тогда я увидел его.
И тогда я увидел его — рояль. Он стоял в дальнем углу библиотеки, скрытый тяжёлой шторой, как забытый грех. Я никогда не прикасался к нему, никогда не слышал его звуков.
Старинный.С пожелтевшими клавишами.Каждая клавиша, каждая трещина на крышке, как морщины на старом лице, рассказывали свою историю, полную печали и радости, боли и счастья.Я ни разу не играл на нём.Но я знал, что он должен звучать.Я подошёл.
Снял перчатку.Медленно.Как будто снимал кожу.Потом — другую.Положил их на край стола, как два чёрных листа.Подошёл к роялю.Коснулся крышки.Холодная.Следы пыли.Я открыл её бережно, как будто боялся разбудить спящего зверя.Рояль молчал, как всегда, но я знал: он ждал, оскалившись жёлтыми клавишами, словно старик, улыбнувшийся пожелтевшими зубами.
Я сел.Выпрямился.И положил руки на клавиши.Сначала была тишина — густая, как вода в глубоком колодце. Потом раздался первый звук — низкий, глубокий, как стон из-под земли. Он вырвался из моих пальцев, словно я пытался изгнать из себя боль, что терзала мою душу.
Я начал играть, но не мелодию и не произведение. Я выплёскивал всё, что накопилось внутри. Боль, страх, гнев — всё это звучало в моих руках, как крик души. Я играл, не думая о том, что получится. Я играл, потому что должен был.
Всю ненависть к себе за то, что я позволил себе почувствовать.
Всю страсть, которую я думал давно похоронил.Всю надежду, которую я считал преступлением.Я играл, как будто пытался сказать то, что не мог сказать вслух:
«Ты — первое, что я хочу видеть утром.И последнее — перед сном».Пальцы скользили по клавишам, как по ранам, оставляя на них следы. Я чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Как будто я освобождался от тяжести, что давила на меня всё это время.
Я играл, пока не почувствовал, что больше не могу. Пока не понял, что боль, что терзала меня, начала отступать.
И в этот момент…
…я услышал это.
Сначала — тихо.
Как стон ветра. Потом — громче.Такое чувство, словно в доме воет раненый волк.Не мелодия.
Не напев.Жуткое, душераздирающее вытье, будто кто-то пытается вытащить душу из тела с помощью голосовых связок.Я замер. Руки зависли над клавишами. Глаза закрылись.
Я понял.Это — Джолин. Она поет.
Нет.
Она не подпевает. Она объявляет войну гармонии.Она пытается воспроизвести мою импровизацию, но получается так, будто котенка топят в бочке, а соседский мальчик пытается подыграть на скрипке.Я открыл глаза.
На одной клавише — капля.Слёза?Нет. Но могла бы.Это была капля пота. От напряжения. От ужаса.
Я закрыл крышку рояля.
Резко. Как будто хлопнул дверью перед лицом самого себя.И вздохнул.
Глубоко. Устало.
Как человек, который только что пережил землетрясение, вызванное пением женщины, которая, кстати, обладает всеми достоинствами. Умная. Сильная. Смешная. Чувственная. Она умеет смотреть. Она умеет молчать. Она умеет быть рядом, не требуя ничего. Она умеет быть собой — и это самое редкое из всех достоинств!Но петь…
Петь она не умеет!
Ни капли.
Ни на ноту.Это не вопрос обучения.Это вопрос природы.Я сидел. Смотрел на рояль. На свои руки. На перчатки, лежащие рядом, как два чёрных крыла.
И думал:
«Завтра за завтраком… надо будет попросить её… больше не подпевать».
Но как?
Как сказать женщине, которая пережила публичное унижение, бросила мужа, что её пение — это террор? Что это — преступление против музыки?Как сказать, чтобы не обидеть?
Чтобы она не подумала, что я отвергаю всё, а не только её вокальные данные?Я представил себе утренний разговор. Да, денечек будет нелегким, я уже чувствую.
— Джолин, вы… очень талантливы.
— Благодарю.— Но, может, не стоит… петь?— Это вы о моём пении? Вам понравилось? Я старалась…— Да. Оно… уникально. Как землетрясение. Как крики умирающей чайки, которую ест несчастный волк и воет от того, что его мучает совесть.
— Это комплимент?— Ну… да… И немного призыв к милосердию.Нет.
Надо мягче. Надо так, чтобы она сама поняла, что лучше петь тихонько. Когда рядом никого нет. Лучше всего в подвале.Или в соседнем королевстве. Исмерийцы давно заслуживали наказания.Я встал.
Надел перчатки.Надел маску.Я вздохнул ещё раз. Если я раньше думал, что влюбился, то теперь я понимал, что мерилом любви является ее пение. Готов ли я слушать его каждый вечер? Смогу ли я?
Но согласиться на это каждый вечер — уже подвиг. И я сомневался, что я на такое способен.
