Чувствовал, как её рука дрожит, но не от страха, а от чего-то другого — от волнения, от чего-то, что я не мог понять.
Тепло проникало сквозь грубую ткань, как солнце сквозь туман.
Прикасался к ее щеке. Легко. Осторожно.
И этот момент растянулся в вечность.
В воздухе повисло нечто — смесь нежности и тревоги, что заставляло моё сердце сжиматься, как кулак.
Каюсь, сначала был умысел. Я не хотел, чтобы она уходила. Я боялся, что она уйдет. И я хотел, чтобы она меня полюбила. Только так можно снять проклятье.
Но я забылся. Я упивался этим.
Скользил рукой по её коже, словно пытался запомнить её на ощупь, словно слепой, впервые увидевший свет.
И вдруг я посмотрел на неё иначе. Словно увидел впервые.
«Эта женщина умеет любить!» — пронеслось в голове. Мне казалось, что эти слова шепчет ее тело.
«Она так хочет быть любимой… Так хочет, чтобы к ней прикасались…»
Я убеждал себя, что как только проклятье будет снято, я наверстаю упущенное. Да, может, это звучит странно, но я думал об этом. Думал о том, что я сделаю, как только сниму эти перчатки, сниму маску.
И эта мысль обожгла меня. Не стыдом. Не жалостью.
Желанием.
Пока я мечтал о том, что будет лет через тридцать, я опустил глаза и увидел ее лицо в тот момент, когда моя рука касалась ее щеки.
Я не увидел робости в её глазах. Не было смущения, не было ложной скромности.
Я увидел другое.
Желание.
Открытое.
Голое.
Как пламя.
Она не бутон с румянцем на щеках.
Она — расцветшая женщина, в полной силе своей красоты.
И она не притворяется. Не прячется. Она тянется. Потому что знает, чего хочет. Потому что знает, что будет.
И в этот момент внутри меня что-то загорелось. Я почувствовал, как задыхаюсь. И в тот момент я сам готов был многое отдать, чтобы сорвать перчатку, сбросить маску и прильнуть к ее губам поцелуем.
От этих мыслей мне стало душно.
Я чувствовал её не кожей. А всем существом.
Сердце сжималось и трепетало, словно пыталось вырваться из груди, чтобы дотянуться до неё.
Я думал, что забыл.
Забыл, каково это — прикасаться к женщине.
Забыл, как её кожа отвечает на прикосновение.
Забыл, как тепло переходит от одной руки к другой.
Но сегодня…
Сегодня, когда я провёл перчаткой по её щеке,
Я почувствовал то, что чувствует мужчина,
когда касается женщины,
которую хочет.
В этот момент я хотел ее больше всего на свете. Так хотел, как никогда не хотел ни одну женщину. Словно никого кроме нее в этом мире не было нет. Словно она одна. Центр этого мира… С ее теплой кожей, с полуоткрытыми пересохшими губами и влажным блеском в глазах.
Я боялся спугнуть её.
Боялся переступить грань.
Казалось, все внутри преклонилось перед этим желанием. Долг, честь, совесть, — я готов был отбросить все, оставив лишь желание. Чтобы ничто не могло нас разделить.
Боялся, что встанет и уйдёт.
Мне казалось, я потерял нить разговора.
А был ли он?
Или было только прикосновение?
Я столько раз ловил себя на мысли: хочу коснуться. Не через перчатку. Не через маску.
Я хочу, чтобы она почувствовала меня. Не проклятие. Не чудовище. Не генерала. Мужчину.
— Короче, всё это — хрень! — выдохнула я, усмехнувшись розе. — Да? Какие желания в сорок пять? Максимум — дожить до пятидесяти!
Мне пора думать о больной спине, о суставах, что ноют, как старые дверные петли.А ведь это уже маячит на горизонте! Машет мне, так сказать, ручкой.Давление сегодня шибануло — до сих пор чувствую себя так, словно неделю болела гриппом.— Так что брось ты это всё. Мужчина двадцать лет женщину не видел. Тут любая подошла бы — и он бы растаял. Так что, мать, не принимай сие на свой счёт, — с ядовитой иронией заметила я, глядя на розы.
Я повертела розу в руках.
Белая. Холодная.Как будто вырезана из льда.Тетушкины зимние розы.Цветут осенью.Стоят всю зиму.Закованные в лёд.Как будто говорят: «Я здесь. Я жива. Даже если всё вокруг — снег».Я понесла её в комнату, думая: на моём месте могла бы оказаться любая.
С тем же успехом.С тем же дрожащим сердцем.С тем же смехом, что прячет слёзы.И принимать это за знак симпатии, за желание — глупо.Но приятно.Очень.Это как если бы в автобусе кто-то назвал тебя «девушкой» — и все поняли, что это шутка.
Но при этом…Всё равно приятно.Как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, хотя ты знаешь — дождь всё равно пойдёт.“Ага! Прискачет к тебе юный принц на коне!” — усмехнулась я, думая о своем. — “Юный, сильный, красивый, горячий! И максимум, что спросит: “Женщина, не подскажете, где здесь моя принцесса? Мне направо или налево?”.
Кривая улыбка дернула уголок моих губ, а я поняла, что уже темнеет. Ужинать не хотелось. Аппетит после сегодняшнего куда-то испарился.
— Принцы к бабушкам не приезжают, — прошептала я. — Разве что постоять у кровати со скорбным видом и мыслями о наследстве.
Как не повезло родственникам, которым выпала честь ухаживать за капризной богатой бабкой, шантажирующей их наследством.
