Тетушка Элизабет избавила семью от такого.
Она не собирала вокруг своей постели всю родню.Она ушла тихо.Всего за четыре дня — от обострения старой болезни,сопровождающейся кашлем с кровью и резью в желудке.Без сцен, без упрёков, без «кто меня поцелует в последний раз».Я вспомнила тетушку, радуясь, что благодаря ей у меня появилась возможность начать новую жизнь. Сорвав букет ее любимых роз, я отнесла их в фамильный склеп, оставив среди серого камня пыльного и мрачных сводов островок жизни.
— Спасибо вам, — прошептала я, глядя на ее имя, вырезанное на камне. — Если бы не вы, я бы так и жила несчастной женой. Плакала бы в подушку и притворялась, что всё в порядке.
Я не знала, что еще можно было сказать тетушке.
— Я очень благодарна вам. Хоть мы и были не близко знакомы, я чувствую, что вы были хорошим человеком. Правда, петь вы совершенно не умели. Но разве это делает человека хуже? Ни в коем случае.
Я вздохнула и вышла из сумрака склепа, чтобы направиться в дом.
Войдя в комнату, я подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение, на коробки с платьями.
— Или он что думает? — усмехнулась я. — Я не догадалась? Не догадалась, что он согласился. А теперь просто делает вид, что не думает о сделке? Хотя на самом деле только о ней и думает?
Так прошла почти неделя! Я шутки за завтраком. Случайные и не случайные прикосновения. Я чувствовала, словно это какая-то игра. И самое страшное, что мне она начала нравиться.
Вздохнув, я попила чай и улеглась спать, оставив розу на столе. Но перед сном я смотрела на нее так, словно она должна была дать мне ответы на мои вопросы.
— Только все это не умаляет того факта, что мне это приятно, — наконец-то созналась я сама себе. — Кто-то на верном пути. Жаль, что ему приходится переступать через себя, чтобы ухаживать не за юной девой, а за мной.
Утро встретило меня мягким светом, пробивающимся сквозь тяжёлые шторы. Я лежала, погруженная в полудрёму, когда внезапный стук в дверь разорвал тишину. Моё сердце замерло, а затем забилось быстрее. Служанки, привыкшие к раннему подъёму, уже суетились в комнате, распаковывая платья. Их движения были точными и слаженными, словно они исполняли какой-то древний ритуал.
Я наблюдала за ними, за их ловкими руками, скользящими по мягким тканям. Шёлк, кружева, оттенки бордо и тёмного изумруда — всё это было частью моего мира, частью моей жизни, моего возраста.
Нет, у возраста были и свои плюсы. Я обожала тяжёлые дурманящие духи, которые не веют юностью и свежестью, а обволакивают собеседника сладкой аурой, словно беря его в плен. Мне нравились платья, которые не шепчут кружевом и юбками о скромности владелицы, которые вынуждены своим шуршанием говорить за нее, пока та то краснеет, то бледнеет. Мне нравились платья, которые молчат, как скромный дворецкий, застывший в углу в поклоне.
Я с улыбкой провела рукой по бархату, который говорил сам за себя, давая право говорить хозяйке за себя.
Я смотрела на них.
На эти шелка, кружева, оттенки бордо и тёмного изумруда.И вдруг поняла: он не просто согласился.Он готовится. К сделке.К моей смерти. К своей свободе.— Бедный дракон, — прошептала я. — Не повезло тебе. Только я — не богатая. Я — единственная, кто может умереть за тебя. И ты — единственный, кто может сделать меня… живой.
Словно в подтверждение моим мыслям, я услышала музыку. Красивую мелодию, которая наполняла дом звуками. Все вокруг словно оживало, наполняясь новым смыслом.
Мелодия была полна страсти, переживаний, волнений, она словно что-то хотела сказать, пыталась достучаться до сердца, ворваться в него и завладеть навсегда.Никогда не любила фортепиано. С самого детства, когда меня тащили, как на буксире, к строгой тете Люде, дающей уроки игры всем желающим. Тетя Люда не любила детей. Она считала, что цветы на подоконнике лучше, чем дети в сто раз. Но вынуждена была зарабатывать частными уроками. И для меня все это превратилось в пытку. Настроение портилось еще до того, как мы переступали порог ее скромной квартиры с запахом старых и пыльных книг.
Но сейчас мне нравилось. Очень нравилось. И я слушала, понимая, что мелодия будит в сердце какие-то давно забытые чувства, как вдруг я услышала странный звук. Словно кто-то после долгого вступления решил спеть.
Но лучше бы он этого не делал!
— Нет, — поежилась я, слыша жуткие завывания. — В нем много талантов, но петь он явно не умеет! За такую серенаду под окном хочется вылить на него ведро воды. Да что там ведро! Мартовским кошкам дать заслуженного артиста! Будто его голосовые связки — это два куска провода, которые кто-то соединил с помощью гаечного ключа.
Я все понимаю, но надо будет завтра намекнуть ему о том, что петь вовсе не обязательно. Что с его красотой можно и не петь вовсе. Просто играть.
Осталось придумать, как это сделать максимально деликатно.
