Сестра остановилась и вдруг прошептала:
— И только потом до меня дошло... Она — чудовище. Когда я подошла к маме и сказала, что больше не хочу, она схватила меня за руку... Гляди, вот он, след... И сказала, что еще одно слово, и она отравит меня, как тетушку Элизабет. Представляешь? Она отравила тетушку... Ради наследства... Она хотела, чтобы дом достался ей! Но он достался тебе! А я... Я была наивной дурой. Ты думаешь, мне нравилось спать с Гельрихом? Ему... почти пятьдесят. Он старик. Мне нравятся молодые. Красивые. Да, он выглядит хорошо. Ухоженный. Благородный. Но он — старик. И это... это совсем другое.Сестра заплакала.
Она плакала, не сдерживаясь, как плачут дети — громко, всхлипывая, будто сердце рвётся наружу.— Подожди, — сказала я мягко. — Давай по порядку. А то у меня что-то не сходится. Если целью был только ребенок, то одного-двух раз хватило бы! Как только узнали о беременности, все это можно было прекратить. Не так ли?
Зачем же вы продолжали? Когда уже было известно о беременности?Сестра замерла.
Она опустила глаза, сжала руки в кулаки, и только тогда заговорила.— Потому что он настаивал, а я не имела права сказать ему «нет». Я говорила об этом маме. А она сказала: «Делай то, что тебе говорят. Делай так, как говорит мужчина».
Её слова прозвучали как приговор, тяжёлый и неумолимый. Я почувствовала, как моё сердце сжалось от сочувствия и гнева одновременно. Но... если сестра делала это через силу, против своей воли, и я не могла понять, почему она не пыталась бороться?
— Почему ты не пыталась бороться? — спросила я, глядя на Марисобель. — Почему она не пришла ко мне и не сказала мне, что так и так! И что? Я бы не защитила?
— А себя-то ты защитить смогла?
Я замерла.
Это был не вопрос.
Это был удар в спину. Камень в мой огород.
— Я делала через силу. Я не хотела этого. Я ужасно этого не хотела. Но мать сказала, что муж скоро тебя бросит. И мы останемся ни с чем. Он уже посматривает на других женщин, в надежде жениться и обзавестись наследником. И она сказала, что деньги должны остаться в семье. И что если Гельриху я нравлюсь, я обязана делать все, чтобы ему понравиться! И я делала! И теперь мне ужасно стыдно! Мне стыдно за то, как я смотрела на тебя на балу! Стыдно за все... Моя жизнь разрушена, если только ты не подпишешь развод. Но даже если ты его подпишешь, она тоже разрушена! Ведь мне придется выйти замуж за Гельриха. Он уже говорил с мамой на эту тему. Он хочет видеть меня своей женой! А я не хочу-у-у…
Она заплакала. Громко. Как ребёнок. Как тот, кто вдруг осознал, что никогда не знал истинной любви. Что его использовали, как игрушку, а потом выбросили. Что всё его счастье было лишь иллюзией.
— А сейчас, — прошептала она, её голос дрожал, как лист на ветру, — я понимаю... Единственный способ выйти замуж — это за твоего мужа. Но для этого ты должна дать развод. Я не хочу этого. Я ужасно не хочу. Но... Другого выхода нет. Он сам настаивает. И мать требует, чтобы я это сделала.
Её глаза, полные боли и отчаяния, встретились с моими. В них я увидела отражение собственной души, разрывающейся между любовью и долгом. Она ревела. Плакала так, что казалось, её сердце вот-вот разорвётся. Тряслась, словно в лихорадке, и я поверила ей. Поверила всей душой.
Поверила, что её сердце колотится от страха. Поверила, что душа её — пленница обстоятельств. Поверила, что она не желала этого, что её вынудили.— Хорошо, — прошептала я, глядя ей в глаза. Голос мой был тих, но в нём звенела решимость. — Я не подпишу развод. Однако для тебя есть выход. Если тебе страшно возвращаться домой, если ты боишься снова оказаться там, где тебя не ждут и не любят... Ты можешь остаться здесь. Или поехать к отцу. Он снимет для тебя домик, спрячет от матери. Ты будешь жить спокойно, пока не родишь. Никто не узнает. Никто не причинит тебе боль.
Она подняла на меня взгляд, полный слёз. В её глазах я увидела смесь отчаяния и надежды. Её губы дрожали, но она не произнесла ни слова. Я видела, как её сердце борется между страхом и желанием обрести безопасность.
— Правда? — прошептала сестра.
Я смотрела на неё — на эту испуганную девушку, и вдруг вспомнила себя.
Ну, мать, что ты хотела. Двадцать пять лет. Мозгов как бы еще нет. Точнее, она уверена, что они есть. Но на самом деле они только начинают просыпаться. И это хорошо. Вспомни себя в двадцать пять... Ты тоже сделала ошибку, выйдя замуж за Гельриха, хотя он тебе понравился. И чем я только думала в этот момент?
Наверное, я просто устала от того, что в том мире, где я была скромным бухгалтером с нескромным словарным запасом, где мне было двадцать семь, меня никто ни разу не позвал замуж.
Нет, бывали кавалеры в моей жизни, но не задерживались.
Один не готов к серьезным отношениям, другой выплачивает алименты и вторую семью просто не тянул. Третий только что развелся, а обратно в брак не собирается еще лет десять. Четвертый вообще был мутный какой-то. Предполагаю, что он уже был женат. Просто шифровался.
