Я вздрогнула, пытаясь убедить себя в том, что дом старый и штукатурка иногда не выдерживает и трескается, но почему-то это показалось мне знаком.
— Мне кажется, что тетя хочет нам что-то сказать, — заметила я, видя, как дворецкий смотрит на зеркало, которое лежало разбитым.
— Она хочет сказать, что дому нужен ремонт, — усмехнулся Анталь.
— Я не уверена, — прошептала я, задумываясь. Получается, мать блефовала? А тетушка Элизабет? Что с ее голосом? Я понимала, что голос можно было потерять по многим причинам. И не обязательно это какой-то яд, выжигающий голосовые связки. Она могла просто сорвать его на высоких нотах. Случайно…
Я вздохнула, а дворецкий положил письмо на стол и пригласил нас ужинать.
Я чувствовала себя глупо. Столько всего накрутила, а оказалось, что все не так. А может и так? Может, яд действительно исчезает очень быстро, чтобы не было улик? И остается та самая подкрашенная водичка?
Тогда на что она рассчитывала? На то, что я загорюсь желанием отомстить и вернусь?
Видимо.
Я ушла к себе, глядя на себя в зеркало. Отражение изменилось. Передо мной стояла женщина с огнем в глазах. И мне она показалась красивой. Этот огонь менял в ее внешности все. Она была похожа на красивую ведьму. Не молодую. Но и не старую. Искушенную. Уверенную в себе и в силе своих чар.
— Да ну тебя! — усмехнулась я, отвернувшись.
Но перед глазами, когда я засыпала, была та самая колдунья. Она смотрела на меня, словно ждала от меня чего-то. Раскрывала руки, словно хотела, чтобы я ее приняла.Но я не знала, хочу ли я ее принять? Ведь у этих отношений нет будущего. Только прикосновение теплых губ к холодному металлу, только движение бархатной перчатки по коже. И все. Больше ничего.
Я стоял у окна, неподвижный, словно статуя, в своей пустой комнате.
Время замерло вместе со мной.
Без маски, без перчаток, я чувствовал себя особенно уязвимым, будто передо мной была вся моя жизнь, а я ничего не мог поделать.
Смотрел на своё отражение в стекле, и в этом зеркале, искажённом тоской, я пытался найти того, кем был когда-то. Но там был только призрак. Призрак человека, который когда-то смеялся, любил, жил.Теперь же передо мной был лишь силуэт, тень прошлого, в которой не осталось ни капли жизни.
С глазами, в которых застыл вечный упрёк прошлому себе и своей судьбе.
С губами, которые забыли, как целуют.С сердцем, которое бьётся, но не живёт.Я поднёс руку к стеклу.
Пальцы коснулись холода.Ничего.Никто не упал замертво. Никто не закричал. Только я. Внутри. Тихо. Как будто кричу в подушку.Клятва. Это слово, словно раскат грома, звучало в моей голове, разрывая тишину.
«Я не воспользуюсь никем, чтобы снять проклятие. Я не стану влюблять в себя ради того, чтобы принести любовь в жертву».
Я дал её Агостону.Моему брату.Тому, кто вытащил меня с поля боя, когда офицеры падали вокруг меня, как скошенная трава. Тому, кто не бросил меня, когда я кричал: «Убей меня! Убей!»Тому, кто сказал: «Вставай, чудовище. Пошли домой!».И я поклялся.
На крови.На чести.На душе.Что никогда не приму жертву, чтобы снять с себя проклятие. Не стану добиваться своего обманом.Но сейчас… сейчас я хочу нарушить клятву.
Не потому что слаб.
А потому что устал. Устал от маски. От перчаток. От тишины. От того, что каждый раз, когда я хочу кого-то обнять, я должен вспоминать — ты убьёшь.Я устал от вечности, которая тянется, как тень, и от одиночества, которое тяжелее любого проклятия.Я бы заплатил. Сколько угодно.
Золотом.Драгоценностями.Поместьями.Я бы отдал всё, что у меня есть, лишь бы нашёлся кто-то — чужой, незнакомый, не она, — кто бы снял с меня эти оковы.Кто сказал бы: «Я согласен. Я умру за тебя».Я бы не смотрел ему в глаза. Я бы не говорил: «Спасибо».
Я бы просто принял. Как проклятый принимает судьбу.Как грешник — прощение.Но не Джолин.
Только не Джолин.Не ту, что смеётся, когда говорит о пенсии. Не ту, что шутит, чтобы не плакать.
Не ту, что пришла сюда, не зная, куда идти, и всё равно не сдалась.Не ту, что смотрит на меня не с жалостью, а с вызовом. С желанием. С силой.Если бы она умерла за меня — я бы не стал свободным.
Я бы стал проклятием.Навеки.Потому что её смерть сделала бы меня хуже того, кем я был на Хребте.Там я убил по ошибке. Здесь — я бы убил по расчёту.И это было бы в сто раз страшнее.Но… я всё равно хочу быть свободным. Хочу снять перчатки. Хочу прикоснуться к живому человеку. Хочу поцеловать. По-настоящему.
Губы.Шею.Руки.И если бы нашёлся кто-то другой… чужой, случайный, не имеющий к ней отношения, я бы согласился. Я бы заплатил. Я бы отдал половину своего богатства. Я бы даже… попросил прощения у Агостона. «Прости, брат. Я не сильнее одиночества».
Но я знаю — такого человека не будет.
Потому что никто не приносит себя в жертву ради чужого счастья.Только Джолин предложила это.Сама.Без угроз.Без торга.Просто: «Я могу это сделать. Ты заслуживаешь быть счастливым».И в этот момент я понял: я не хочу быть счастливым ценой её смерти.
Я хочу быть счастливым — с ней.Даже если это значит — остаться в маске. Остаться в одиночестве. Остаться проклятым.
