— Почему? — я чувствовала, как внутри меня поднимается волна гнева.
— Иначе бы... — сестра запнулась, не в силах закончить фразу.— Что иначе бы? — настаивала я, уже не скрывая своей ярости.Она подняла на меня глаза, полные боли и отчаяния.Дворецкий вошёл без стука. Это было не нарушение правил. Это был сигнал.
— Господин, — произнёс Сильвестр, и его голос, обычно ровный и спокойный, на этот раз дрогнул. В глазах мелькнуло что-то, что он умело скрывал — тревога, смешанная с сочувствием. — К госпоже Джолин приехала сестра, Марисобель. Она… в ужасном состоянии. Плачет. Дрожит. Говорит, что боится возвращаться домой. Я не стал мешать их разговору. Она сейчас в комнате у госпожи Джолин.
Слова дворецкого повисли в воздухе, как тяжёлый туман. Я замер, не от неожиданности, а от холодного, леденящего ощущения, которое пронзило мою грудь, как лезвие ножа. Сестра. Плачет. Боится. Эти слова были как удар по самому сердцу. Они не должны были звучать рядом с Джолин. Я не хочу, чтобы ее тянуло обратно в прошлое! Не хочу, чтобы что-то напоминало о ее боли!
— Будут ли какие-то распоряжения? — спросил Сильвестр, пытаясь вернуть разговор в привычное русло.
Я не сразу ответил. Стоял у окна, глядя на сад. Белые розы тетушки Элизабет качались на ветру, как будто шептали мне что-то утешительное. Но я не мог найти в себе сил услышать их.
— Ей понадобится комната, — сказал я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если она в таком состоянии, её нельзя отпускать домой. Не сейчас.
Сильвестр кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но я видел, как в глубине его глаз мелькнуло понимание.
— Я прикажу подготовить гостевую в восточном крыле, — сказал он. — Там тише. И окна выходят на сад.
— Да, — сказал я. — Пусть будет там.
Он развернулся, чтобы уйти. Но я остановил его.
— Сильвестр, — произнёс я, чувствуя, как слова застревают в горле.
— Да, господин? — дворецкий обернулся, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась забота.
— Как… — я замолчал, не в силах подобрать нужные слова.
Я замолчал.
Не мог закончить.Как она? Как Джолин? Она испугана? Она просит о помощи? Эти вопросы вертелись в моей голове, но я не имел права задавать их. Не имел права вмешиваться.Это был их разговор. Их тайна, их боль, их борьба.— Ничего, — сказал я. — Идите.
Сильвестр молча кивнул и вышел, оставив меня наедине с гнетущей тишиной. Дверь закрылась, и я остался один, словно заключённый в невидимую клетку.
Я снял перчатку и посмотрел на свою руку.
Пальцы, когда-то такие живые и сильные, теперь казались чужими. Они не могли прикоснуться ни к кому, не могли утешить, не могли защитить.
Кожа, некогда гладкая и упругая, теперь была изранена не шрамами, а воспоминаниями — воспоминаниями о боли, страхе и отчаянии.
Что с ней? Почему она в ужасе? Что случилось?
Я знал. Я знал всё. Я знал, кто её мать. Эта холодная, отстранённая женщина, за которой скрывалась жестокость, замаскированная под заботу. Я знал, что в этом мире слабые женщины платили за слабость, а сильные — за попытку быть сильнее.
И я боялся.
Не за Марисобель.На нее мне было откровенно плевать.
За неё.За Джолин.Что скажет сестра? Что напомнит? Что разобьёт в ее сердце?Я не мог пойти к ней.
Не мог постучать.Но внутри всё кричало.
Кричало так громко, что я чувствовал, как стены комнаты дрожат в такт этому немому воплю.
Я подошёл к роялю, его тёмное лакированное дерево словно манило меня. Открыл крышку, и свет из окна мягко коснулся клавиш.
Пальцы легли на них, но я не сыграл.
Не смог.
Музыка требует души, а моя душа была там, в той комнате, где две сестры смотрели друг на друга. Одна — с мольбой, в которой смешались отчаяние и надежда. Другая — с болью, глубокой, как бездонная пропасть, в которой тонула её душа. И обе — с прошлым, которое не отпускало.
— Сильвестр, — сказал я, когда услышал шаги в коридоре.
— Господин, — произнёс дворецкий.— Сходите проверьте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тихо. Не мешая. Просто… узнайте, всё ли в порядке.
Он посмотрел на меня с пониманием, как будто видел то, о чём я не мог сказать вслух.
— Конечно, господин, — сказал он. — Я схожу.
Я остался один. Пальцы застыли на клавишах, словно пытаясь удержать ускользающее время. Сердце, обычно такое сильное, теперь билось глухо и неровно. Не от страха — нет, это было что-то иное, глубже, чем просто страх.
И впервые за двадцать лет я понял: я не боюсь проклятия.
Я боюсь, что когда она попросит помощи — я не смогу протянуть руку. Не смогу ничего сделать…— С тобой или с папой... что-то плохое случилось бы, — выдохнула Марисобель, как будто эти слова причиняли ей физическую боль.
Я сжала кулаки. Внутри всё сжалось от боли.
— Ты верила ей? — спросила я, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от боли.
Она кивнула, не поднимая глаз.
— Да, я очень любила маму и доверяла ей, — прошептала она, и её голос дрожал. — Я думала, что она... она всегда будет рядом. Я думала, что делаю лучше.
