— Как что? Поместье! Которое принадлежит мне по праву! Я в нём родилась! Я в нём выросла!
— Как иронично, — произнёс Анталь, не сводя с неё взгляда. — Здесь вы и умрёте. Тётушка Элизабет! Ваш выход!
Я даже не успела понять, что он сказал.
То ли это была шутка.То ли угроза.То ли призыв.И тут воздух в столовой изменился. Он стал холодным, но не ледяным, а пронизывающим до костей. Это был холод, исходящий изнутри, словно душа вспомнила, что когда-то знала, каково это — замёрзнуть до самых глубин. Пламя в камине вспыхнуло ярко-синим, и его свет резанул глаза, как лезвие ножа. Свечи на люстре затрепетали, как будто их коснулось невидимое дыхание.
Из угла, из тени между старинным шкафом и тяжёлой портьерой, появилась она. Тётушка Элизабет.
Она не выглядела призраком из сказки. Её фигура была чёткой и ясной, как будто она просто вышла из прошлого, не потревожив ни пылинки.
На ней было то же чёрное платье, в котором она лежала в гробу. Оно облегало её стройную фигуру, как вторая кожа, и казалось, что ткань впитала в себя все её страдания и боль. Седые волосы, некогда мягкие и блестящие, были собраны в тугой узел на затылке. Этот узел напоминал попытку удержать свой характер, свои привычки, не дать им ускользнуть даже в мире мёртвых.
Её глаза — не мёртвые, нет, а полные жизни, ярости и невыплаканной боли — смотрели прямо на мать, пронзая её насквозь. Взгляд был как удар кинжала, как холодный ветер, проникающий под одежду. В этом взгляде читалась вся её ненависть, вся горечь, накопившаяся за годы.
Но её лицо… Оно было искажено не от уродства, а от гнева, который копился в ней годами, как яд в стеклянной бутылке. Этот гнев был её защитой, её щитом против мира, который отверг её, предал и оставил одну. Её губы дрожали от невысказанных слов, а тонкие, как корни старого дерева, пальцы медленно поднялись, указывая на Ливию. В этом жесте было столько силы и отчаяния, что мать невольно отступила на шаг назад.
Мать замерла.
Её глаза расширились от ужаса, а рот приоткрылся, как будто она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Из груди вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее, как у раненого животного, пытающегося найти силы, чтобы выжить.— Ты… ты умерла! — прошептала она, её голос дрожал.
Тётушка Элизабет медленно кивнула. Её движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая угроза.
— Ради того, чтобы ты стала обладательницей фамильного поместья, — произнесла она ледяным голосом. Её слова были как камни, падающие в воду, создавая круги, которые расходились всё дальше и дальше.
Её голос был хриплым, словно кто-то разодрал ей горло, но в нём звучала такая сила, что каждое слово проникало в самую глубину души. В каждом звуке слышалась боль, которую невозможно было забыть.
— Ты сначала лишила меня голоса, — сказала тётушка Элизабет. Её голос дрожал, но оставался уверенным. — Подмешала какую-то гадость в чай. Я до сих пор помню ту невыносимую боль, которая разрывала мои связки.
Она сделала шаг вперёд, и мать отступила, её спина упёрлась в стол. Чашки на нём задрожали, как будто предчувствуя надвигающуюся бурю.— Ты знала, как я любила петь, — прошептала тётушка, её голос был тихим, но резал, как острый нож. — Ты знала, что пение было для меня не просто увлечение, а частью моей души, моей жизни.
Она подняла руку и коснулась своего горла, как будто пытаясь защитить его от боли, которая снова могла вернуться.— А ты сделала это, — продолжила она, её голос стал громче, но в нём всё ещё слышалась горечь. — Потому что ты ревновала, не так ли? Боялась, что от тебя ко мне уплывёт твой богатенький жених, который был твоей единственной надеждой на счастливую жизнь.Её голос почти перешёл в крик, и она почти кричала:
— Ты искалечила мою жизнь!
Мать закрыла лицо руками, её плечи дрожали, но она не могла ничего сказать. Она не могла бежать, она была загнана в угол, как животное, которое понимает, что спасения нет. Её глаза были полны ужаса, и в этом ужасе было что-то жалкое.Тётушка Элизабет не отступала, её взгляд был холодным и непреклонным. Она сделала последний шаг и теперь стояла прямо перед матерью, их лица были в полуметре друг от друга.
— Я никогда не была красавицей, как ты, — сказала она тише. — У меня не было твоих глаз, твоей улыбки, твоей хитрости.
Тетушка Элизабет посмотрела на меня, затем перевела взгляд на Ливию, её глаза блестели от непролитых слёз.— Но у меня был голос.
Слово повисло в воздухе.— И ты лишила меня единственного моего сокровища.Губы матери дрожали, словно она пыталась сдержать крик.
— А потом, — прошептала она, — ты захотела моё наследство. Моё поместье. Мою свободу. Мою жизнь. Ты улыбалась мне, Ливия. Ты целовала меня в щёку. Ты говорила: «Как ты поправишься, сестра». А сама… — голос тетушки стал низким и угрожающим. — Уже считала деньги, которые достанутся тебе после продажи поместья!
Тишина обрушилась на комнату, как тяжёлая пелена. Воздух стал густым и вязким.
