Я сидела на краю кровати, ощущая, как каждый мускул болит от напряжения и усталости. Побег, который начался с позора и унижения, подошёл к концу, оставив после себя лишь пустоту и страх. Я сунула руку в корзинку, которую мне тайком всучила старшая служанка, и достала еду — скромный, но искренний подарок от человека, который, возможно, был единственным, кто меня жалел.
Внутри лежал кусок хлеба, немного сыра, немного мяса и яблоки. Я взяла хлеб и медленно начала жевать, чувствуя, как каждый кусочек скребет горло. Это была не еда — это была последняя опора, последнее напоминание о том, что я ещё не совсем одинока.
Мои пальцы машинально потянулись к деньгам, которые дал отец. Я вытащила кошель и высыпала содержимое на стол. Я пересчитала их. Дважды. Трижды.
— Хватит… — прошептала я. — На месяц.
Но даже это было ложью.
На неделю.
Максимум на две.
А потом — что?
Голод.
Просьбы.
Или, что ещё хуже, — милостыня.
«У Курского вокзала стою я молодой!» — услышала я голос из прошлого. И мне вдруг стало так противно. Нет! Я сделаю всё, чтобы не докатиться до такого! Это слишком!
Я услышала стук в дверь.
— Обед, миссис, — раздался голос служанки.
Я открыла, видя поднос в руках девушки.
На подносе — тарелка с горячим супом, кусок мяса, хлеб, вино.
Моя рука дрогнула.
Я жадно смотрела на еду.
Не из голода.
Из страха.
Страха, что это последнее, что я когда-либо получу. Я тут же прикинула, сколько у меня денег. Если я сейчас их все проем, то что останется?
— Благодарю, я не голодна, — соврала я, хотя желудок вопил обратное. «Ешь хлеб!» — вызверилась я на него. — «У нас нет денег!»
Конечно, такая практика была не редкостью, когда-то кого-то брали к себе на постой родовитые семьи. Чаще всего это были дочери богатых торговцев, мечтавшие пробиться в высший свет. Но за них щедро платили их семьи. А обнищавшим аристократам это было только на руку.
Были и приживалки — самые несчастные и бесправные существа в доме. Обычно из числа бедных родственниц. На них срывали гнев, шпыняли, потешались, использовали как служанок, заставляя их читать книги, пока хозяева отдыхают. То есть всячески отрабатывать свой кусок хлеба.
Приживалкой я быть не хотела. Хватит с меня того, что однажды я видела, как милую старушку шпыняли в одном доме, в котором я была в гостях, исключительно потому, что она — приживалка.
Служанка тихо вышла из комнаты, оставив после себя лишь лёгкий скрип половиц. Дверь за ней закрылась, и я осталась одна в полутёмном помещении.
Мои пальцы, подрагивающие от усталости, скользнули по ручке двери, и я медленно, словно во сне, закрыла её.
Этот жест показался мне чем-то священным, как будто я запечатывала свой маленький мир от всего остального мира.
И только тогда позволила себе опуститься на пол, обнимая колени. Это была дрожь отчаяния и безысходности. Я чувствовала, как внутри меня что-то ломается, и я не могла остановить этот процесс.
Я съела весь хлеб из корзинки.
Медленно.
Словно это был последний обед.
Каждый глоток был медленным, тягучим, как будто я растягивала этот момент, чтобы запомнить его навсегда.
Я поднялась на ноги и подошла к зеркалу, которое стояло в углу комнаты. В его холодной поверхности отражалась я — женщина, уставшая до глубины души.
Мои волосы были растрёпаны, как будто я провела бессонную ночь, а глаза горели красным, как будто я плакала, но слёзы так и не пролились.
На мне было чужое платье.
Оно было старым, серым и изношенным, словно оно знало все мои печали и радости. Это было платье моей матери.
Она носила его, когда хотела казаться скромной и достойной, но теперь оно стало моим. Я смотрела на своё отражение и чувствовала, как внутри меня поднимается волна гнева и отчаяния.
Я смотрела на себя.
И вдруг поняла:
«Ты — не хозяйка.
Ты — приживалка.
Ты — тень».
Но тень может стать экономкой.
Может стать полезной.
Может заработать.
Может выжить.
Я сидела в тишине, лишь слабый свет пробивался сквозь плотные шторы. Перо скользило по бумаге, оставляя за собой тонкую линию, словно пытаясь запечатлеть мои мысли.
— Если я буду платить за еду... — прошептала я, глядя на цифры, которые выстраивались в аккуратные столбцы. — Если я найду работу... — добавила я, чувствуя, как внутри меня зарождается слабый огонек надежды. — Если я смогу управлять поместьем...
Мысли кружились в голове, как осенние листья на ветру. Я вспомнила еще совсем молодого Гельриха, его усталый взгляд и дрожащие руки. Как он пытался справиться с долгами, но каждый раз только глубже погружался в бездну. Как я вытаскивала его из этой ямы, вела его бухгалтерию, продавала вещи, чтобы спасти поместье.
Вспоминала, как он смотрел на меня с благодарностью и отчаянием одновременно. Как я чувствовала его страх и неуверенность, но продолжала идти вперед, несмотря ни на что.
Я была хороша в этом.
Лучше, чем он.
Лучше, чем все.
Теперь я сидела за столом, чувствуя, как внутри меня поднимается волна решимости.
«Я могу быть экономкой.
Я должна быть экономкой».
