Старый маяк полностью

Словно сор, не считая мужчиной.

Если ты не стреляешь, тогда я пошла…

И шагнула в студёную зиму.

20 января 1942

Снег метёт на дворе, я осталась одна,

Говорить и писать нету силы.

Голод. Чаша страданий испита до дна,

Замерзают в сосуде чернила.

Помутился рассудок, замёрзли мозги,

Свечи кончились, кончилась пища.

Окна льдом затянуло, не видно ни зги,

Тараканы голодные рыщут.

Я лежу на кровати в двух парах пальто,

Сердце тонет в тоске и печали.

Тихо в доме, внизу не шагает никто,

Две старушки недавно скончались.

1 февраля 1942

Фриц вчера, проходя, прошептать мне успел

Пару слов, но понять я сумела,

Что сегодня меня поведут на расстрел.

Я в подушку всю ночь проревела.

Неужели и, правда, так близок конец?

Я пишу так спокойно о казни.

С неизбежным смерюсь, не увидит подлец

Слёз, стенаний, мольбы и боязни.

Не потупив глаза, гордо встречу беду,

И надеюсь, что хватит мне силы.

Я последних пол года в кромешном аду,

И меня не пугает могила.

Я повешу на шею заветный кулон,

Он пустой, как и сердце девчонки.

С ним меня увезёт перевозчик Харон

На изношенной утлой лодчонке.

Безусловно, обидно семнадцати лет,

Полной сил и энергии юной,

Умирать, не увидев фактически свет,

Покидать наш залив, наши дюны.

Покидать Даугаву, маяк, милый плёс,

Парк зелёный, Соборы, музеи.

От того, что какой-то взбесившийся пёс

Невзлюбил почему-то евреев.

Я с утра заплела аккуратно косу,

И сменила косынку на шляпу.

Скоро буду валяться в холодном лесу,

Где наверно покоится папа.

Где покоится Лёва и дядя Давид,

Наш раввин с милой дочкой Маринкой.

Дядя Миша с женой и сосед инвалид,

Что чинил каблуки на ботинках.

Очень много евреев покоится там,

И знакомых, и незнакомых.

Скоро этой игры заключительный тайм.

Ровно в полдень я выйду из дома.

Я поглубже в сундук запакую тетрадь,

В ней сомненья и девичьи грёзы.

Может кто-то сумеет дневник прочитать

И помянет завядшую Розу.

Часть 2 Из ада в рай

Дочитав до конца, прослезился Абрам,

Вспоминая прекрасную Розу.

Представляя, как сказочный девичий стан,

Замерзает в яру от мороза.

Он на фронте увидел немало смертей,

Прошагав от Москвы до Варшавы.

И не раз тосковал на могилах друзей,

А теперь потерял и любаву.

Эту девушку он полюбил всей душой.

Грёзы были похожи на сказки.

Для неё был готов на поступок любой,

Без неё мир утратил все краски.

Появилась бутылка в дрожащих руках,

Что обычно не любят евреи.

Он налил для чего-то в стакан коньяка

И глотнул, моментально хмелея.

Как ни странно о горе он стал забывать,

Вспоминая об этом подспудно.

Не снимая одежды, свалился в кровать,

И проспал до утра беспробудно.

Он с тоскою смотрел на кулон талисман,

Вспоминая всё время про Розу.

Помогал с каждым разом всё меньше стакан,

И пришлось увеличивать дозу.

Он не пил никогда, презирал алкашей,

Но немного легчало от браги,

Отправляя от злости в расход латышей,

Дезертиров, и даже бродягу.

Он не помнил уже то, что он комендант,

По башке словно били прикладом.

Но однажды пришёл поутру адъютант,

И к нему обратился с докладом:

- Перестал по ночам зажигаться маяк.

Старшина шёл узнать, в чём там дело.

Он увидел, что умер смотритель рыбак,

Рядом с ним было женское тело.

Повезло старшине, что была темнота –

Плохо видно, что стало с телами.

Обнаружил служивый в том месте кота,

С голубыми как небо глазами.

Говорил старшина, что не просто понять,

От чего вся постель в красных пятнах.

А ещё на столе обнаружил тетрадь,

Всю в каких-то значках непонятных.

Глянув буквы, Абрам вдруг издал громкий крик,

До того был знаком этот почерк.