Этим жалким пьянчугам ленивым.
Полноводные реки, леса и поля,
И луга заливные, и нивы.
Не умеют работать они, дураки,
Мятежи постоянно, раздоры.
Им без нашей толковой хозяйской руки
Не освоить такие просторы.
А пархатый народ держит нити в руках,
Управляя финансовым миром.
Потерявшие совесть, забывшие страх,
Кровь народа смакуют вампиры.
От того проливаю еврейскую кровь,
Правда жизни в стволе пистолета.
И рука не дрожит, убивая жидов,
Очищаю от скверны планету.
Ясен путь, потерял я, однако покой,
И в силки угодил словно птица.
Довелось повстречаться с Амура стрелой,
И в еврейку по уши влюбиться.
Я мечтаю, чтоб ты полюбила меня.
Даже если б случилось такой,
Всё равно не избавиться мне от огня,
Ничего наши чувства не стоят.
Мы рабы обстоятельств, игрушка богов,
Или Дьявола верные слуги.
Под влиянием мантры бессмысленных слов,
Совершаем пустые потуги.
И не важно кто в руку вложил пистолет,
Богу ты или Дьяволу служишь.
Нету белого цвета, и чёрного нет,
Неизвестно что лучше, что хуже.
Ты считаешь, что Бог у тебя за спиной,
У меня Сатана за плечами.
Люди гнусности днём совершают порой,
А любви предаются ночами.
Нету светлых людей, нету тёмных людей,
Словно зебры, мы все полосаты.
Без источника света не видно теней,
А евреи во всём виноваты.
Я служу Люциферу, и этим горжусь,
Тёмный рыцарь, и это приятно.
Лишь одно нагоняет неясную грусть,
Что имею я светлые пятна.
Яркий луч освещает пятно темноты,
Для меня это слово проклятье.
Я открою секрет – это пятнышко ты,
И его не желаю терять я.
Сколько помню себя, я к тебе приставал,
Был, наверно, несносным и грубым.
Только я до безумства тебя обожал,
И мечтал целовать твои губы.
Для тебя я хотел быть отважным как лев,
И для этого дрался с парнями.
Думал это пройдёт, но потом повзрослев,
Наслаждался своими мечтами.
Много девок попортил, и дам охмурял,
Набегала волна вожделенья.
Но всегда вместо них я тебя представлял,
Это стало моим наважденьем.
А теперь ты всецело во власти моей,
Но, желая остаться мужчиной,
Я с тобой не хочу поступить как злодей,
И для этого есть две причины.
Образ твой постоянно меня согревал,
И его омрачать не желаю.
Я всё время тебя от беды охранял,
И хочу, чтоб была ты живая.
Я парням наказал: если кто-то тебя
Тронет пальцем своим или словом,
Я порву. Знают руку тяжёлую, взгляд,
Я по стенке размажу любого.
За спиной у меня есть немало грехов,
Я покаяться в них не желаю.
Оправдание есть – мир наш грешный таков,
Управляемый правилом стаи.
А когда доведётся пред Богом предстать,
Я поведаю Господу смело,
Что любимую даму не стал предавать,
Совершив благородное дело.
И поэтому выпью сегодня с тобой,
И отметим твои именины.
А потом отвезу на машине домой.
За здоровье любимой фемины!
Он наполнил бокал золотистым вином,
И вздохнув, осушил его залпом.
Все продукты сложил мне в корзинку потом,
И пошёл из просторного зала.
8 декабря 1941
Дядю Мишу с женой увели на расстрел,
Лёва сам увязался за ними.
Оставаться один сиротой не хотел,
Он ребёнок и очень ранимый.
Никогда не видала ребёнка умней.
Сколько мир и наука теряет
От того, что немало умнейших людей
Погибают от рук негодяев.
К сожалению, с древних времён повелось:
Погибают невинные лица.
Я надеюсь, когда ни будь подлость и злость
К негодяям вернётся сторицей.
Вся Европа покрыта кровавым прудом,
Душ несчастных погибло так много.
Но предстанет злодей перед страшным судом,
И ответят за всё перед Богом.
24 декабря 1941
Пострадал дядя Миша и Лёва мой брат.
Голодаю, совсем ослабела.
Я сама перестала ходить в юденрат,
Нету силы, и что мне там делать.
Уменьшалось всё время под гетто земля,
Стало гетто шагреневой кожей.
Всё плотнее и туже сжималась петля,
Скоро вовсе исчезнет, похоже.
Много новых людей появляется тут,
Стариков, доходяг, инвалидов.
Из Литвы, из Германии, Польши везут
Тень людей со звездою Давида.
Я взяла двух старушек себе на постой,
Постучавших мне в двери под вечер.
Пусть живут, мне не жалко, хоть дом не пустой.
Об оплате не может быть речи.
Чем способны они заплатить за жильё?
Их из Польши везли, в чём стояли.
Я дала им одежду свою и бельё,
Благодарно они принимали.
Их змеиный шипящий язык знала я.
Будет мне хоть не так одиноко.
Постепенно исчезла вся наша семья
Под ударами страшного рока.
А недавно Сусанна ушла на базар,
И пропала, ни слуха, ни духа.
Может где-то с бедняжкой, случился удар,
Или просто замёрзла старуха.
В доме холод ужасный, не греет камин,
Мы спалили всю мебель и книги.
Никогда не бывало таких лютых зим,
Страшный холод на улицах Риги.
Замерзают мозги, стужа бьёт по виску,
Нас мороз изживает со света.
Я от пола с трудом оторвала доску,
Но пилить на дрова силы нету.
Существует ли горе сильней, чем война,
И страшней чем еврейское гетто?
Как Наташка, схожу постепенно с ума,
С этим сладить, желания нету.
Для чего Бог послал нам такое житьё,
Не давая для этого силы?
Поскорее бы просто упасть в забытьё,
Или сразу, без муки в могилу.
1 января 1942
В новогоднюю ночь появился солдат,
И с похабной зловещей ухмылкой,
Заявил, что меня отведёт в юденрат.
Там увидела Фрица с бутылкой.
Он сказал, что намерен встречать Новый год
С той, что была всегда ему мила.
Стал меня убеждать, что теперь он не тот,