И подбросила в печку дровишки.
Чтоб согреться, к металлу прижала ладонь.
Дверь открылась, ввалился парнишка.
Рассмотрел всех девчонок, поставив их в ряд,
Все смущались под взглядом нахала.
Он потом отобрал двух красивых девчат,
И увёл за собой из подвала.
Возвратились девчонки всего через час,
Все в слезах, и изорванных платьях.
У одной были синие губы и глаз,
Будто девушек сняли с распятья.
Мы несчастных пустили погреться к печи,
Я из носа им кровь вытирала.
Двух других потащили наверх палачи,
А одна очень сильно кричала.
Эта рыжая бестия приняла бой,
И сражалась как дикая кошка.
Негодяя ударила больно ногой.
Он взбесился, поставил подножку.
Повалил, отлупил, за косу поволок,
Вдруг она укусила колено.
Он взревел, тут раздался короткий хлопок,
И она замолчала мгновенно.
Покраснел от крови, на затылке берет,
И девчонка скончалась без звука.
А детина направил на нас пистолет,
И сказал: - будет прочим наука.
Он Рыжуху велел закопать во дворе
Двум парням, что его охраняли.
Пистолет незаметно уснул в кобуре.
Парень двинулся к чёрненькой крале.
С этой девушкой делал он всё, что хотел,
Без насилия и принужденья.
Так поспешный жестокий циничный расстрел
На неё произвёл впечатленье.
А обратно девчонку верзила принёс,
Положил на полу перед нами.
Побледнела она, даже не было слёз,
И смотрела пустыми глазами.
Покорившись, девчонки потупив глаза,
Шли наверх по ступеням позора.
На дрожащих от страха ногах, и в слезах
Возвращались оттуда не скоро.
Эти оргии их превращали в старух,
Их наверх многократно таскали,
Превратив в подзаборных потерянных шлюх,
Но ни разу меня не позвали.
Я никак не могла объяснить феномен,
Почему не ведут на глумленье.
Наконец наступил этот страшный момент.
Я шагала по скользким ступеням.
В кабинете одном был устроен бордель,
Тело всё от испуга трусило.
Вся в крови на кровати лежала постель,
Было гадко, и чуть не стошнило.
Я печальные мысли пыталась прогнать,
Но в сознании всплыла картина,
Как швыряет на грязную эту кровать
Озверевший от водки детина.
Надругательства рок закружил надо мной,
Все мечтанья и девичьи грёзы,
Превращались в завядший букетик с судьбой,
Сапогами затоптанной розы.
Я наивной была, и хотела любить,
А в итоге позор, униженье.
Доведётся мне горькую чашу испить –
Замечательный дар в день рожденья.
Знаю я, что не будет свечей и тортов,
Хоть исполнилось нынче семнадцать.
Замечательный повод для пьяных скотов,
Надо мной в этот день надругаться.
Было сумрачно, в комнате выключен свет.
Я услышала скрип половицы.
Из угла приближался ко мне силуэт.
Рассмотрев, я увидела Фрица.
Он напротив стоял, и сверкнули глаза,
Осветив полумрак кабинета.
Он был трезв абсолютно, и тихо сказал:
- Мне не нравится комната эта.
Он шагнул в коридор, и с собою позвал.
Я за ним семенила печально.
Мы попали в просторный и убранный зал,
В центре столик под люстрой хрустальной.
Белоснежная скатерть, китайский фарфор,
В дивной вазе фиалок букетик.
Антикварный подсвечник, хрусталь, мельхиор,
Роскошь царская в каждом предмете.
Я от вида еды захлебнулась слюной.
С бутербродами блюдо стояло,
Мясо, овощи, рыба, креманки с икрой,
И других разносолов немало.
На столе возвышалась бутылка вина,
Мне казалось, что это «Мадера».
Я забыла, что рядом бушует война,
Патефон создавал атмосферу.
Фриц галантно меня усадил на диван,
Извлекая из верхней одежды.
Мне казалось, что я попадаю в капкан
Сладкой жизни, напрасной надежды.
Я, привыкшая к роскоши с юных ногтей,
С детства была осыпана златом,
Но по милости злобных двуногих зверей,
Постепенно катилась к закату.
Я до края дошла, дальше нету пути,
Нет возврата из ямы могильной.
Со звездою Давида на левой груди
Беззащитна, бесправна, бессильна.
Каждый может ударить, толкнуть, оскорбить,
Нанести мне сердечную рану.
Надругаться, а если захочет – убить,
Я жива по случайности странной.
Мне ложиться в могилу настала пора,
Я готова с судьбою смириться.
Для чего этот стол, свечи, рыба, икра
И надежды, которым не сбыться.
Для чего этот пир, за стеною чума,
Запах крови в тифозном бараке.
Хохоча, над планетой кружит Сатана,
Рвут девчонок на части собаки.
Я об этом спросила его напрямик,
Посмотрев на него обречённо.
Он сказал, перейдя на латышский язык,
Бархатистым своим баритоном:
- Мне обидно, но ты, безусловно, права –
Я мерзавец, злодей и ублюдок.
Ты поешь, не возможно такие слова
Воспринять на голодный желудок.
Только ешь осторожно, голодным кишкам
Не на пользу обильная пища.
Даже самый последний подонок и хам
Для себя оправдание ищет.
Ты не думай, что я оправдаться хочу,
Ты не падре, и мы не в костёле.
Я не каюсь как грешник, поверь палачу,
Я душевной не чувствую боли.
Бог нам силу даёт, «Майн кампф» прочитав,
Я проникся нацистской идеей.
Жизнь меня научила, что Фюрер был прав,
И во всём виноваты евреи.
Алчность, сделав религией, гнусный народ,
Заразил Землю этой чумою.
И важнее становится личный живот,
Чем всеобщее счастье порою.
Сжав тисками Версаля, отродье иуд,
На колени поставить хотели.
Но могучих арийцев поднявшийся люд,
Показал нашу силу на деле.
Самый умный народ прозябал в нищете,
Ограничен в ресурсах, просторе.
Справедливости нет: мы сидим в тесноте,
А британцы – хозяева в море.
Недоумкам славянам досталась земля,