К этим трем формам, возможно, следует добавить дружбу; строго говоря, она отличается от любви к ближнему.
Все три указанные формы непрямой любви к Богу имеют в точности строго равноценное свойство37. В зависимости от обстоятельств, темперамента и призвания, та или другая входит в душу первой, та или другая в течение подготовительного периода преобладает. Причем не обязательно, чтобы одна и та же форма оставалась преобладающей в течение всего этого периода.
Вероятно, в большинстве случаев подготовительный период завершается, и душа бывает готовой к непосредственному посещению своим Учителем, только когда она носит в себе все три формы отдаленной любви, развитые до достаточно высокого уровня.
Соединение этих форм составляет любовь к Богу в том виде, который соответствует подготовительному периоду, то есть нераскрытую. Они не исчезнут, когда засияет в душе любовь к Богу в собственном смысле слова; они станут бесконечно более сильными; и все это вместе составит одну цельную любовь.
Но этап нераскрытой любви предшествует обязательно. Часто любовь царит в душе только лишь в таком виде; у многих, возможно, до самой смерти. Случается, что такая любовь достигает очень высоких степеней чистоты и силы.
Каждая форма, в которой эта любовь может быть воспринята, когда соприкасается с душой, имеет силу священного таинства38.
Христос достаточно ясно показал это, говоря о любви к ближнему, что настанет день, когда Он с благодарностью скажет тем, кто сделал Ему добро: «Я был голоден, и вы дали Мне есть»39. Кто может быть благодетелем для Христа, если не Сам Христос? Как человек сможет накормить Христа, если он хотя бы на миг не достигнет состояния, о котором говорит апостол Павел, что «он более не сам живет, но живет в нем Христос»40?
В тексте Евангелия речь идет только о присутствии Христа в несчастном. Однако, как видим, духовное достоинство того, кто получил помощь, там не обсуждается. Тогда следует предположить, что это сам благотворитель, как носитель Христа, дал Христу войти в голодного бедняка, вместе с хлебом, который подал ему. А голодный может принять или же не принять в себе Христа, точно так же как тот, кто причащается. Если дар дан, как подобает, и принят, как подобает, передача куска хлеба от одного человека к другому становится чем-то поистине похожим на причащение.
Христос не называет сделавших Ему добро «любящими» или «милостивыми». Он называет их справедливыми41. Евангелие не проводит никакого различия между любовью к ближнему и справедливостью. По воззрениям греков, почтение к «Зевсу молящему»42 также было первым долгом справедливости. Это мы придумали различие между справедливостью и милосердием. Легко понять зачем. Наше понятие о справедливости оставляет свободным того, который имеет, чтό дать. Если он и в самом деле дает, то считает себя вправе быть вполне довольным собой. Он думает, что сделал доброе дело. А что касается получающего, – в зависимости от того, каким образом он усвоил это понятие, он или полностью освобождается от всякой благодарности, или вынужден благодарить униженно.
Только безусловное признание тождества между справедливостью и любовью делает одновременно возможными, с одной стороны, сострадание и благодарность, а с другой стороны – уважение к достоинству бедности, как у самих бедных, так и у остальных.
Надо полагать, что никакая доброта не может идти дальше, чем справедливость, – иначе мы рискуем ввести ложное понимание доброты. Но мы должны быть благодарны справедливому человеку за то, что он справедлив, поскольку справедливость есть вещь в высшей степени прекрасная, – так же как мы благодарим Бога за Его великую славу. Любая другая благодарность будет рабской и даже животной.
Единственное различие между тем, кто просто присутствует при справедливом деянии, и тем, кто при этом получает материальную пользу, состоит в том, что в этих обстоятельствах красота справедливости для одного – только прекрасное зрелище, а для второго – предмет, с которым он соприкасается, или даже пища. И ответное чувство, которое у первого является простым восхищением, у второго, по причине горячей благодарности, должно быть гораздо более возвышенным.
Проявить неблагодарность, когда с нами поступили справедливо в тех обстоятельствах, когда несправедливость была вполне возможна, – значит лишить себя сверхъестественной43, освящающей добродетели, заключенной в каждом чистом акте справедливости.
Ничто не дает лучше представить эту добродетель, чем доктрина о так называемой естественной справедливости, как она выражена с бесподобной откровенностью в нескольких замечательных строках Фукидида.
