Статьи и письма 1934–1943 полностью

«Каждое человеческое существо укоренено в этом мире посредством некой земной поэзии, которая связывает его узами, более смутно или более ясно ощущаемыми, с его вселенским отечеством. (…) В основном человеческие города, – каждый больше или меньше, соответственно их уровню совершенства, – окутывают поэзией жизнь своих обитателей. Они суть образы и отражения всемирного града. Да, чем больше они приобретают форму нации, чем больше сами претендуют быть отечествами, тем более искажен и загрязнен бывает в них образ истинного, вселенского отечества. Но разрушить города – хоть материально, хоть морально – или же выселить людей из городов, кинув их в среду отбросов общества, – это значило бы перерезать все связи поэзии и любви между человеческими душами и мирозданием. Это значило бы насильно погрузить души в ужас безобразия. Едва ли возможно преступление хуже»³¹.

Отсюда уже совсем близко до реабилитации и значительного расширения понятия «родина» в «Укоренении». После отплытия из Марселя Симоне понадобились считаные недели, чтобы испытать нестерпимую, неведомую по прошлому жизненному опыту тоску по Франции – причем не только по какой-то отдельной, особенно дорогой ее части, а по всей Франции, от Нормандии до Окситании, как родной и необходимой среде. Это чувство, ставшее для нее настоящим тяжким горем, тем не менее позволило ей осмыслить и обосновать необходимость защиты национальной целостности и суверенитета, не меняя своего отношения к насильственной централизации, плодом которой являются современные национальные государства.

«…Чем более мы привязаны к этим вненациональным средам, тем более стремимся сохранить национальную свободу, ибо такие отношения поверх границ для порабощенных народов невозможны. Именно поэтому культурные обмены между средиземноморскими странами до римского завоевания были несравненно более интенсивными и оживленными, чем после, когда все эти страны, будучи низведенными в несчастное положение провинций, впали в угрюмое однообразие. Обмен происходит, только когда каждый сохраняет присущий ему гений, что невозможно без свободы.

Говоря в общем, если мы признаём существование большого числа сред – носителей жизни, то, пусть родина является лишь одной из них, тем не менее, когда она оказывается в опасности уничтожения, все обязанности, налагаемые верностью всем этим средам, объединяются в единую обязанность прийти на помощь родине. Ибо люди народа, порабощенного чужим государством, лишаются всех этих сред сразу, а не только среды национальной».³²

Даже в период борьбы за национальное освобождение любовь к родине должна сохраняться в чистоте как от милитаристской пропаганды в стиле 1914–918 годов, когда государство подменяло собой родину, чтобы заставить людей умирать за него, так и от искушений ксенофобско-националистических.

Долг государства, пишет Симона, в том, чтобы «сделать родину в максимально возможной степени реальностью. В 1939 году для многих французов она не была реальностью. Она вновь стала таковой, когда их ее лишили. Она должна остаться реальностью, когда они будут ею обладать, и для этого нужно, чтобы она реально, на деле, была источником жизни, чтобы она реально была почвой для укоренения»³³.