Или же быть революционером – значит призывать в желаниях и приближать делами все, что может, прямо и косвенно, облегчать или устранять бремя, подавляющее массы людей, оковы, оподляющие труд, отвергать обманы, посредством которых пытаются прикрыть или оправдать систематическое унижение огромного большинства? В таком случае надо говорить об идеале, о ценностном суждении, об устремлении воли, а не об интерпретации истории и социального механизма. Революционный дух, понимаемый в этом смысле, так же древен, как само угнетение, и будет жить столько же, сколько и оно, и даже больше, ибо, если оно исчезнет, этот дух должен быть сохранен, чтобы не позволить этому угнетению возобновиться. Он вечен; он не нуждается в пересмотре, но может обогащаться, оттачиваться, и, кроме того, его следует очищать от всяческих посторонних вкраплений, способных его обезличить и исказить. Этот вечный дух протеста, который вдохновлял плебеев Рима, который воспламенял почти в одно и то же время флорентийских чесальщиков шерсти, английских крестьян и ремесленников Гента, – что можно найти соответствующего ему в трудах Маркса? Вот то, что почти забыто так называемыми марксистами: прославление производительного труда, понимаемого как высшая деятельность человека; утверждение, что лишь то общество, в котором акт труда даст возможность проявления всех человеческих способностей, где трудящийся будет поставлен на первом месте, воплотило бы полноту человеческого величия. У Маркса, в его юношеских сочинениях, можно найти относительно труда строки, полные лирического чувства; находим мы их и у Прудона; есть они и у поэтов – у Гёте, у Верхарна. Эта новая поэзия, свойственная нашему времени и являющаяся, возможно, главной выдающейся его чертой, не должна быть утрачена. Пусть угнетенные услышат в ней призыв из своего отечества, которое зовется надеждой.
Однако марксизм тяжко исказил дух протеста, в прошлом веке сверкавший столь чистым блеском в нашей стране. Он примешал к нему одновременно псевдонаучную мишуру, мессианское витийство и разнузданность аппетитов, которые его извратили. Совершенно недопустимо уверять рабочих, будто «наука с ними». Наука для них, как, впрочем, и для всех в наши дни, это загадочная мощь, которая в течение одного века преобразила лицо земли посредством промышленной техники. Когда им говорят, что «наука с ними», они верят, что прямо сейчас будут обладать неисчерпаемым источником могущества. Но ничего такого у них нет. У коммунистов, социалистов, синдикалистов разных оттенков нет более ясного и более точного знания о нашем обществе и его механизме, чем у буржуа, у консерваторов или фашистов. Даже если бы рабочие организации обладали превосходством в каком-то знании, которым они не владеют ни в коей мере, этот факт не давал бы им в руки необходимых инструментов действия: наука в практическом смысле – ничто без технических ресурсов, и она не дарит их, а лишь позволяет ими пользоваться. Еще большей ложью было бы утверждать, будто наука позволяет предвидеть скорый триумф рабочего дела; это совсем не так, и в то, что это так, нельзя даже искренне верить, если не зажмуривать упрямо глаза. Ничто также не позволяет убеждать рабочих, будто у них есть некая миссия, или, как говорил Маркс, «историческая задача», что им надлежит спасти мир. Нет ни единой причины приписывать им такую миссию в большей степени, чем рабам античности или крепостным крестьянам Средневековья. Как рабы, как крепостные, они несчастны, несправедливо несчастны; хорошо, что они защищаются, было бы прекрасно, если бы они освободились; больше об этом сказать нечего. Те иллюзии, которыми их пичкают, на языке, жалким образом смешивающем общие места религии с общими местами науки, для них пагубны. Ибо эти иллюзии внушают им веру в то, что все пойдет как по маслу, что их подталкивает в спину современный бог, которого зовут Прогрессом, что современное провидение, которое называют Историей, сделает за них главную часть усилий. И наконец, ничто не позволяет им обещать, в итоге их освободительных усилий, наслаждения и власть. Поверхностная ирония принесла много зла тем, что дискредитировала возвышенный идеализм, почти аскетический дух социалистических групп начала XIX века; единственное, к чему она привела, это оподление рабочего класса…29
(
Многие люди объявляют себя или противниками, или сторонниками, или умеренными сторонниками марксистского учения, при этом почти не допуская возможности задаться простым вопросом: было ли у Маркса учение? Мы не можем себе представить, что какая-то вещь, вызвавшая столько споров, может не существовать. Тем не менее такие случаи нередки. Вопрос стоит того, чтобы его поставить и изучить. После тщательного изучения, возможно, найдутся основания ответить отрицательно.
