Кроме того, Маркс и Энгельс в своем анализе упустили один фактор; этот фактор – война. Никогда марксисты не анализировали явление войны или ее связь с общественным строем; ибо я не могу называть анализом простое утверждение о том, что алчность капиталистов является причиной войн. Какой пробел! И как доверять теории, которая считает себя научной и позволяет себе подобное упущение? Однако то, что промышленное производство в наши дни является не только основным средством обогащения, но и основным средством военной борьбы, влечет за собой, что оно подчинено не только конкуренции между компаниями, но и другой конкуренции, еще более настоятельной и властной: конкуренции между странами. Эту-то конкуренцию как отменить? Она тоже должна, как и та, первая, отменить сама себя через последовательное устранение конкурентов? И нам, в видах надежд на приход социализма, следует ожидать дня, когда мир будет подчинен «великому германскому миру» или «великому японскому миру»? Этот день не близок, если допустить, что он вообще настанет; и партии, претендующие на название социалистических, делают все, чтобы его отдалить.
Проблемы, которые марксизм не разрешил, не разрешились и фактами; они лишь только обостряются. Хотя рабочие живут лучше, чем во времена Маркса (во всяком случае, в странах белой расы, ибо в колониях, увы, дело обстоит совершенно иначе; надо исключить, судя по всему, и Россию), препятствия к освобождению рабочих сегодня еще серьезней, чем тогда. Система Тейлора27 и те, что последовали за ней, еще более, чем раньше, свели рабочих к роли простых винтиков на предприятиях, за исключением некоторых функций, требующих высокой квалификации. Ручной труд в большинстве случаев еще более отдален от труда ремесленника, еще более утратил связь с интеллектом и умением, человек еще более подавлен машинами. Гонка вооружений еще более властно заставляет приносить весь народ в жертву промышленному производству. Государственная машина с каждым днем развивается все более уродливым образом, становясь с каждым днем все более чуждой всей совокупности населения, менее зрячей, менее человечной. Стране, которая решилась бы на социалистическую революцию, чтобы защититься от остальных, придется тут же воспроизвести в усиленном виде все жестокости системы, которую она хотела бы отменить, – если только революция не распространится сразу на целую группу стран. Конечно, на подобную эпидемию можно надеяться, но она должна распространиться мгновенно – или вообще не произойдет, так как революция, выродившаяся в тиранию, перестает быть заразительной. Кроме того, среди прочих препятствий повсеместное обострение национализма не дает оснований верить в немедленное распространение революции на несколько крупных стран.
Таким образом, противоречие между методом анализа, выработанным Марксом, и революционными чаяниями, которые он провозгласил, сегодня кажется еще острее, чем в его время. Что из этого следует? Что марксизм надо пересмотреть? Но нельзя пересмотреть то, чего не существует. А марксизма никогда не было; было лишь некоторое количество несовместимых друг с другом утверждений, одни из которых были более обоснованными, другие менее. И, увы, наиболее обоснованные из них наименее приятны28. Еще нас спрашивают, должен ли такой пересмотр сохранять революционный характер? Но что понимать под словом «революционный»? Это определение может быть интерпретировано по-разному. Быть революционером – значит ли это ожидать в скором будущем некой благотворной катастрофы, разрушения, которое, воплотив на этой земле часть обетований Евангелия, даст нам наконец общество, где последние станут первыми? Если так, я – не революционер, ибо такое будущее (которое лично меня, впрочем, устроило бы) если не полностью невозможно, то очень маловероятно; и я не думаю, что кто-то сегодня может иметь серьезные и прочные основания быть революционером именно в этом смысле.
