Подобному анализу подвергается и роль государства. Если государство угнетает, если демократия – обман, это потому, что государство состоит из трех постоянных корпусов, набираемых на основе кооптации, отдельных от народа, а именно армии, полиции и бюрократии. Интересы этих трех корпусов отличаются от интересов населения и, следовательно, противостоят им. Таким образом, «государственная машина» угнетает по самой своей природе, ее колеса не могут крутиться, не раздробляя граждан; никакая добрая воля не может сделать ее инструментом общественного блага; мы не можем помешать этому угнетению иначе, как только сломав ее. Кроме того – в этом пункте анализ Маркса менее строг – угнетение, осуществляемое государственной машиной, соединяется с угнетением, осуществляемым крупной промышленностью; эта машина автоматически оказывается на службе главной социальной силы, а именно капитала, другими словами, орудием оборудования промышленных предприятий25. Те, кто принесен в жертву развитию промышленного оборудования, то есть пролетарии, являются одновременно и теми, кто обнажен перед всей жестокостью государства, и государство насильно удерживает их в рабстве у предприятий.
Какие выводы из этого следуют? Вывод напрашивается сам собой: ничто из названного не может быть отменено революцией; напротив, все это должно исчезнуть прежде, чем революция может произойти; или же, если она произойдет раньше, то будет лишь видимостью революции, оставив угнетение неизменным или даже усилив его. Однако Маркс делал ровно противоположный вывод; он утверждал, что для освободительной революции общество созрело. Не будем забывать, что почти сто лет назад он уже считал такую революцию близкой.26 В любом случае факты дали этому разительное опровержение в Европе и Америке, еще более разительное – в России.
Но едва ли нужно было дожидаться опровержения фактами; в самом учении Маркса это противоречие было настолько кричащим, что можно лишь изумляться тому, что ни он, ни его друзья, ни его последователи этого не осознали. Как могут вдруг исчезнуть факторы угнетения, столь тесно связанные с самим механизмом социальной жизни? Как при наличии крупной промышленности, машинного оборудования и деградации ручного труда рабочие на заводах могут быть чем-то иным, нежели просто винтиками? Как, продолжая оставаться простыми винтиками, они могут в то же время превратиться в «господствующий класс»? Как, при наличии развитой военной техники, техники наблюдения и управления, военные, полицейские, административные функции могут перестать быть специальностями, профессиями и тем самым «постоянными органами, отделенными от населения»? Или же нам следует допустить преобразование промышленности, машин, техники ручного труда, техники управления, военной техники? Но такие изменения медленны и постепенны; они не являются следствиями революции.
Можно утверждать, что на эти вопросы, вытекающие непосредственно из анализов Маркса, ни сам Маркс, ни Энгельс, ни их ученики не дали ни малейшего ответа. Они обходят эти вопросы молчанием. Только в одном пункте Маркс и Энгельс указали на возможность перехода от так называемой капиталистической системы к лучшему обществу; им показалось, что само развитие конкуренции должно автоматически и в короткие сроки привести к исчезновению конкуренции и, вместе с ней, капиталистической собственности. Действительно, концентрация компаний происходила на их глазах, чему и мы всё еще являемся свидетелями. Поскольку конкуренция является тем, что при капиталистическом строе делает развитие предприятий целью, а людей, рассматриваемых либо в качестве производителей, либо в качестве потребителей, простым средством, Маркс и Энгельс могли видеть в исчезновении конкуренции эквивалент исчезновению самого строя. Но их рассуждения погрешали в одном пункте; из того, что конкуренция, в ходе которой крупные съедают мелких, постепенно сокращает число конкурентов, нельзя сделать вывод, что это число когда-нибудь должно сократиться до единицы.
