Мы в целом согласны с тем, что Маркс материалист. Он не всегда им был. В юности он первоначально разрабатывал философию труда в духе, очень близком к духу Прудона. Философия труда не является материалистической. Она располагает все проблемы, связанные с человеком, вокруг действия, которое, будучи прямым и реальным воздействием на материю, заключает в себе отношения человека с противостоящим термином. Противостоящий термин – это материя. Человек не сводится к материи, он противостоит ей.
На этом пути молодой Маркс не приступил даже к наброску наброска. Он не сделал почти ничего, кроме нескольких указаний. Хотя Прудон, со своей стороны, тоже оставил всего несколько проблесков среди обильного тумана. Подобную философию еще предстоит создать. Возможно, она необходима. Возможно, она является особенной потребностью именно для нашего времени. Ряд признаков показывает, что в прошлом веке приготовлялся ее эмбрион. Но из этого ничего не вышло. Возможно, ее создание оставлено нашему веку.
Маркс остановился будучи еще молодым, в результате очень распространенного в XIX веке несчастного случая; он принял себя слишком всерьез. Его охватила некая мессианская иллюзия, заставившая его поверить, будто ему отведена решающая роль в спасении человеческого рода. После этого он не мог сохранить способность мыслить в полном смысле слова. Философию труда, которая зарождалась в нем, он оставил, хотя и продолжал – но с течением времени все реже и реже – вставлять там и сям в свои сочинения формулы, ею вдохновленные30. Будучи не в состоянии разработать некую доктрину, он воспринял два самых расхожих в его время верования; оба они были бедны содержанием, поверхностны, посредственны, и, более того, их было невозможно мыслить вместе. Одно из них было сциентизмом, другое – утопическим социализмом.
Чтобы приспособить их друг к другу, он придал им вымышленное единство с помощью формул, которые, если спросить об их значении, в конечном итоге никакого значения не выявляют – кроме разве что определенного настроя. Но когда автор умело подбирает слова, у читателя редко хватает невежливости задать подобный вопрос. Чем меньше смысла имеет формула, тем плотнее завеса, покрывающая незаконные противоречия мысли31.
Речь, конечно, не о том, чтобы Маркс имел хоть малейшее намерение обманывать публику. Публикой, которую ему нужно было обманывать, чтобы иметь возможность выжить, был он сам. Вот почему он окружил основания своей концепции метафизическими тучами, которые, если в течение некоторого времени пристально всматриваться в них, становятся прозрачными, но за ними обнаруживается лишь пустота.
Что же касается тех двух систем, которые он воспринял готовыми32, он не только измыслил фиктивную связь между ними, но и переосмыслил их. Его ум, обладая меньшей масштабностью, чем требовала задача разработки учения, был способен на гениальные мысли. В его трудах имеются цельные и неразрушимые фрагменты истины, которым найдется место во всяком правдивом учении. Так, они не только совместимы с христианством, но и бесконечно ценны для него. Их нужно вновь позаимствовать у Маркса. Это тем легче, что сегодняшний так называемый марксизм – то есть направление мысли, которое ссылается на Маркса, – их не использует. Истина слишком опасна, чтобы прикасаться к ней. Это взрывчатка.
Сциентизм XIX века был верой в то, что тогдашняя наука, путем простого развития в направлениях, уже заданных полученными результатами, даст определенный ответ на все без исключения проблемы, стоящие перед человечеством. В действительности произошло обратное: после некоторого распространения вширь сама наука дала трещину. Актуальная ныне наука хоть и происходит от той, прежней, однако сама уже иная. А наука XIX века теперь почтительно хранится в музее под табличкой «классическая наука».
Она была стройна, проста и однородна. В ней царила механика. Физика была ее центром. Поскольку она была отраслью, получавшей самые блестящие результаты (с большим отрывом от остальных), она, естественно, оказывала сильное влияние на все другие научные исследования. Поэтому нет ничего необычного в том, что идея изучать человека так же, как физик изучает неодушевленную материю, утвердилась и получила широкое распространение. Но о человеке почти не мыслили иначе, кроме как об индивиде. Материя теперь рассматривалась как плоть; или еще предпринималась попытка определить психологический эквивалент атома. Те, кто выступал против этой одержимости индивидом, выступали также против сциентизма.
Марксу первому – и не ошибусь, если скажу: единственному, так как его исследования не были продолжены, – пришла в голову двойная мысль: понимать общество как фундаментальный человеческий факт и изучать в нем, как изучает физик в неживой материи, отношения силы33.
Это, в полном смысле слова, гениальная идея. Это не учение. Это инструмент изучения, поиска, исследования и, может быть, конструктивный принцип для всякого учения, которое не рискует рассыпаться в пыль перед лицом истины.
