— Когда его нашли? — Сонаэнь разрезала штанину на раненной ноге Ниротиля, — кто? Сколько он там лежал?
— Не знаю, — всхлипнула юная госпитальерка, — ничего не знаю. Он приходил в сознание. Он даже говорил!
Приподняв штанину, промокшую от крови, Сонаэнь прижала руку ко рту. Теперь с тошнотой можно было даже не бороться, и она едва успела склониться в сторону. Наконец поспешил лекарь. Невысокий, степенный представитель племени Бану бросил один только взгляд на ранения, поднял руки над койкой и присвистнул.
— Чудо, — односложно ответил он удивленной его видом Сонаэнь, — вы знаете, как ушивать раны? — она вздрогнула, — а как насчет наложения распорок и шин? Понятно. Так. Отправьте ко мне девушек из смотровой, пришлите из аптеки с бинтами и…
Он говорил, говорил, говорил. Сонаэнь не понимала, на что лекарь надеялся, но исправно запоминала все, что он произносит. Про себя она уже считала аршины на саван, в который придется завернуть тело павшего воеводы. Только вот на следующий день, неясным, но уже признанным всем госпиталем чудом, Ниротиль все еще был жив — истекал кровью, не мог и пальцем шевельнуть, но жил.
Через три недели, когда стало понятно, что жизни его не угрожает опасность, но она навсегда подрублена под корень увечьями, Сонаэнь снова увидела полководца. Скользя взглядом по герою своей первой девичьей, влюбленности, она в полном отупении чувств отмечала последствия ранений и их лечения: неестественно вывернутые ноги, забинтованные распухшие запястья, зажатые между дощечками шин, особую подпорку под шею и голову. В изголовье койки спал, опершись на руки, один из оруженосцев полководца. Заслышав шаги, он встрепенулся, дикими глазами посмотрел на пришедшую, тут же уронил голову обратно.
Русоволосый красавец, гарцующий перед восторженными, стеснительными девицами на рыжем жеребце… Сонаэнь никак не могла соотнести память о нем — с ним самим, бледным, изможденным. Черты лица, искаженные общим истощением, не самыми аккуратными швами, стягивающими порванную в трех местах щеку, подвести к памяти о красивом мужественном молодом мужчине, сводящем с ума всякую, что видела его.
Его жизнь была закончена. Она знала это. И не только из-за ран.
Когда еще спустя четыре месяца Сонаэнь услышала, что полководец Ниротиль ищет себе новую жену, она не колебалась ни мгновения.
*
Флейя славилась своей закрытостью. Даже гость, войдя внутрь, не надеялся попасть внутрь одного из роскошных каменных особняков, каждый из которых вздымался крепостными стенами, соединяющимися в общую. Неприступная, маленькая, гордая крепость. Как ее осадить и возможно ли?
Сонаэнь представила долгие месяцы осады, затрудненные поставки провизии, бунтующие войска. Прошло слишком мало времени, они вряд ли согласятся оставить дома, только-только начавшие выкарабкиваться из военной нищеты. Флейя примыкала к горным утесам Кундаллы и почти наверняка была обеспечена родниковой водой и обросла горными тропами, уходящими к перевалам. Осада лучшего транзитного города на полпути к южанам? Гельвин не одобрит, а если и одобрит, никто из других троих полководцев не согласится.
— А где же осада? — спросила леди у Трельда, когда они беспрепятственно спустились почти к центральному тракту через город.
Оруженосец лишь усмехнулся. Очевидно, традиционной осады с машинами, баллистами и блокадой не предполагалось изначально.
— Вам следует подождать, миледи, — сообщил Трельд, — я найду полководца и провожу вас. Полагаю, в этом саду вы будете в безопасности.
Тишина вокруг казалась ненастоящей. Как будто бы леди Орте пришлось внезапно оглохнуть. Если бы не далекие порывы ветра да изредка чириканье осенних птичек в аккуратно посаженных деревьях, она бы поверила в то, что ей все вокруг снится. Вся нарочитая ухоженность, вся лаковая ненатуральность. Флейя душила своей обстановкой.
Сонаэнь всегда любила южные сады и цветники. Любила слегка запущенные парки у храмовых комплексов, превращенных в развалины или перестроенные в дома и торговые лавки и склады. Любила ленивую, чуть распущенную знойную сиесту в полуденной тиши между пением иволги и далеким мычанием недовольных коров. Любила и мартовские опасные ветра, несущие тревожные сны и странные надежды.
Но Флейя была иной. Здесь природа была взята в плен из камня, брусчатки и высоких стен. Цветы здесь не выбирали мест для роста — они росли заточенными в кирпичные клумбы и рокарии. Даже вода, этот вечный верный слуга беспощадного времени, и та не находила свободного русла от горных источников, зато в изобилии лилась из отделанных камнем родников.
Строгие пирамидальные ели и миловидные стриженные акации окружали чуть более просторную, чем прочие, лужайку. Девушки из сопровождения проводили время в болтовне с торговцами из каравана. Сонаэнь села в отдалении, не спеша открывать лицо. Серый туман вуали привычно отгораживал ее от мира вокруг. Она могла сосредоточиться на самой себе.
Природа словно отражала ее собственную печаль. Тоже пойманная в ловушку. Долго ли так ей жить? Неужели всегда? Закончится ли когда-то эта бесконечная боль — боль быть отверженной?
