Дом, предоставленный Лиоттиэлю, с первых же шагов напомнил Сонаэнь темницу для коронованных особ, как ее можно было бы себе представить. Мраморные полы внутреннего двора блестели от полировки. Простые, но очевидно дорогие соляные лампы мягко указывали свечением путь к внутренним покоям. На улицу не выходило ни единого окна. К покоям хозяев нельзя было пройти по прямой ни из одной приемной.
Все постройки двора были продуманы с учетом возможной жестокой обороны. Сонаэнь вдруг ощутила приступ короткой тоски по гостеприимному безалаберному хозяйству в Руинах.
— Здесь купальни. Источник очень холодный, вы можете потребовать горячей воды в любое время, — поклонилась молодая девушка, словно из ниоткуда явившаяся к леди навстречу. Слух царапнуло слово «требовать». Леди Орта не планировала задерживаться во Флейе, а с прислугой обращаться привыкла на равных и с уважением.
Длинные черные косы флейянки заставили Сонаэнь вспомнить, в каком состоянии ее собственная прическа.
— Покои господина? — бросила она в пространство немного резко. Флейянка молча показала на узкий дверной проем без собственно двери.
В этой комнате даже был балкон, выходящий на узкое ущелье и крутые скалы на противоположной стороне. От вида захватывало дух. Мертвенная красота горного пейзажа заставила Сонаэнь чуть пошатнуться. Ноги у нее всегда слабели от большой высоты, а она оказалась практически на краю пропасти.
— Желаете отобедать, госпожа?
— Благодарю, — слабо ответила она, даже не повернув головы.
Комната оказалась выдержана в тех же тонах, что и приемная, но здесь не было янтарных полос инкрустаций. Только синее стекло, мрамор и кварцевые вставки. Постельное белье и то было крашено в голубой. Холеная, дорогая и безжизненная обстановка. Чуть смятая подушка указала леди, что Ниротиль спал, даже не раздеваясь. Судя по глубине вмятины, он не снимал и кольчугу.
Сонаэнь опустилась на постель, прикоснулась руками к матрасу и постаралась успокоиться. Если Тило приходится здесь жить, она научится.
Обед подали на миниатюрном столике. Крошечные порции были изысканно украшены, блюда в основном наличествовали южные: ни привычного красного мяса, ни птицы, ни острых соусов или подливки. Сонаэнь не почувствовала вкуса. Напряженная, она так и провела несколько часов в полной неподвижности, прислушиваясь к звукам снаружи.
Тишина. Могильная, совершенно беззвучная.
Шаги Ниротиля вывели ее из сосредоточения, и леди Орта встала, оправляя рукава и готовясь встретить супруга.
*
Отец никогда не бил мать.
А Литайя Сона никогда не ослушивалась мужа. И Сонаэнь, впитавшая особое отношение матери к понятию супружества, не сразу поняла, как сильно оскорбленный мужчина может разозлиться, чем это чревато, что будет последствием его гнева.
Трогая разбитую губу и шипя от боли наутро после, леди Орта печально пришла к выводу, что переоценила силу добрых чувств полководца Лиоттиэля к себе.
Ниротиль действительно явился. Ворвался в комнату и бросил жену на пол, заломив ей запястье.
— Твою долбанную душу, Сонаэнь! — рявкнул он, замахиваясь на нее, от изумления даже не всхлипнувшую, — ты что себе позволяешь?
— Господин… я знаю, я виновата… я не должна была ослушиваться вас.
Пинок носком сапога был чувствителен, хотя полководец очевидно сдерживал себя. Запустив в волосы обе руки, он рухнул на край постели. Роскошная кровать была расстелена — и эта дерзость показалась Сонаэнь достойной лишь насмешек и жалости. Девушка вспомнила против воли, как Тило не взял ее в их последнюю ночь. Мать говорила, гнев мужчины можно погасить лишь близостью. Но подступиться к Лиоттиэлю леди не посмела.
— Да мне чхать на твое ослушание, — вдруг убрал руки от лица Ниротиль, и стальной блеск его хищных глаз стал невыносимо ярким, — до тех пор, пока оно не принесет неприятности мне как полководцу. А ты сейчас рискуешь стать заложницей у Наместника Флейи, и я ничего не смогу сделать, пока мои руки будут связаны твоим присутствием.
Сердце Сонаэнь похолодело. Она вдруг увидела себя его глазами — и это было совсем не то, что ей хотелось бы видеть.
— Я был идиотом, — вдруг продолжил Ниротиль уже мягче, протягивая ей руку и ожидая, пока она поднимется с пола, — не стоило мне писать то письмо.
— Я волновалась за вас.
— Я знаю. Ты не могла оставаться и не могла ехать. Я же говорю, есть и моя вина. А теперь посмотри на меня и скажи, что поняла.
— Я поняла.
— Посмотри же!
Он снова гневался. Сонаэнь сглотнула, поднимая глаза. Ее собственные смешанные чувства из обиды, расстройства и отчаяния уступали место знакомой жалости и легкой растерянности. Безотчетно она отмечала то, как выглядит Ниротиль, просто по привычке. Замечала его легкое смущение, когда она протянула руку и коснулась его лба, погладила по щеке со шрамами, осторожно провела вдоль линии скулы — щербинка от удара мечом плашмя, две тонкие линии удачно сросшегося разреза, бугорок на челюсти слева.
