После этого Гету долгое время не было никакого дела до существования Йейтсов. Впервые встретив в школе Тала, он тут же поставил на нем крест как на безнадежном фрике. Тал носил длинные волосы, но пребывал еще в том незадачливом возрасте, когда такая прическа делает тебя похожим на девчонку или на одного из тех американских чудиков-проповедников, которых не пускают в больницы и которые живут в пустыне в фургончиках, – что-то такое. Большую часть времени Тал сидел тихонечко в музыкальном классе, тощий и похожий на лилипута в сравнении с комически огромными инструментами. В седьмом классе прошел слух о том, что он вроде как вундеркинд – якобы мозг у него до того ненормально крупный, что какой-то специалист в больнице Ливерпуля даже его измерял. Гету до него, в общем-то, не было дела. На социальной лестнице Тал стоял значительно ниже его самого. Гет был из тех ребят, которые знакомы со всеми. В валлийском классе он знал всех потому, что в детский сад ходил в Лланелгане, но зато потом он жил в муниципальном квартале в городе и к тому же играл в футбол, так что для английских мальчишек тоже был своим. Благодаря Мег он был знаком даже с девочками, с самого начала – еще с тех пор, когда они казались представителями другой цивилизации. Меган Эдвардс была для Гета кем-то вроде дополнительной кровной родни. Она жила через два подъезда от них, ее брат был ровесником Данни, и их мамы очень дружили. Когда дети были маленькими, Фиона часто днем присматривала за обоими, пока Джеки Эдвардс работала на почте. Сама Фиона в то время работала на раздаче в школьной столовой, ее смена заканчивалась без четверти два, и на вторую половину дня она брала подработку домой – шила шторы по заданию местной швеи. Когда Гет думал про то время, ему вспоминалась материя, расстеленная по всему полу, и запах хлопка. Он видел маму: тогда еще молодая, с падающими на лоб рыжими от хны волосами и с зажатыми в зубах булавками, она ползала на коленях по метрам подсолнухов «Провансаль», алых маков или скромных дешевеньких незабудок. Он видел бархат, кисточки бахромы, подхваты для штор – мама разрешала им с Мег помогать, сплетая толстые тряпичные колбаски в косы.
Первой Талиесином заинтересовалась Меган. Перед началом десятого класса он вернулся с каникул изменившимся: из чахлого хиппи-проповедника превратился вдруг в местного Курта Кобейна. Стал красить ногти черным лаком и подводить глаза. Парни, заметив, что девочки начали им интересоваться, перестали над ним прикалываться.
Когда Мег впервые отвела Гета в Тауэлван, дверь открыла мать Талиесина, Марго. Как утверждала Олуэн, Марго была художницей. Ей было под пятьдесят – старше, чем Фиона и Джеки, – но выглядела она отлично. Гет тогда еще не знал, что выглядеть отлично гораздо легче, когда у тебя водятся деньги, – просто среди его знакомых деньги ни у кого не водились. Он не знал, что гораздо легче выглядеть молодо (даже несмотря на бесконечные сигареты Senior Service, которые она начала курить еще в художественной школе), если тебе не доводилось ночи напролет ломать голову над тем, чем оплатить аренду или очередной счет за коммунальные услуги. У Марго Йейтс были густые черные волосы, гладкая алебастровая кожа и холодные серые глаза. Раньше, встречая ее в городке, Гет не осознавал, что она красива, – все из-за идиотских нарядов, которые она носила: мешковатые мужские штаны – вельветовые или из клетчатой шерсти, водолазки и рабочие ботинки.
– Вы, я так понимаю, к Талу? – произнесла она своим грудным прокуренным голосом. – Ну так входите, мы не кусаемся.
Он пропустил Мег вперед, и, когда мать Талиесина сделала шаг в сторону, их взорам открылась огромная картина, висящая у нее за спиной. Гет не сразу сообразил, что на ней изображено, а когда понял, воровато отвел взгляд и уставился на собственные промокшие кроссовки, уповая на то, что никто не заметил, как он посмотрел на картину. Он присел на корточки, чтобы разуться, но перед мысленным взором снова встал образ пары мускулистых тел, сцепившихся друг с другом, копны темных волос у женщины вокруг головы, и точно таких же – у нее между бедер, живая саднящая алость ее пальцев ног, его колен и их кутикул, отталкивающе преувеличенные мышцы и жилы.
– Ой, солнышко, не разувайся, – сказала Марго. – У нас тут настоящая свалка.
Он откашлялся.
– А. Ладно.
Выпрямился, стараясь не смотреть на картину. Вместо этого заставил себя встретиться глазами с Марго, и в голове снова возникло увиденное: образ Марго, которая лежит вот так, распростертая на полотенце, под мужчиной с такими болезненно напряженными лопатками, и он подумал: «О Боже, только не сейчас, пожалуйста, сделай так, чтобы я сейчас об этом не думал». Но как же ему было об этом не думать, если у них на стене в прихожей висит в буквальном смысле порно?
– Гет, – резко окликнул его голос Мег. Она улыбнулась с фальшивой веселостью и дернула головой в сторону коридора, по которому – слава Богу – удалялась Марго. – Ты чего такой странный?
– Ты картину видела?
– Гет, это
