– Что за хрень такая – эганшиле?
Марго как ни в чем не бывало окликнула их из комнаты в дальнем конце коридора.
– Ребятки, Тал, видимо, еще в студии с отцом. Но вы пока идите сюда, ладно? Хотите чая или еще чего-нибудь?
В ярко-желтой кухне радиоприемник антикварного вида распылял классическую музыку. Огромный обеденный стол был завален бумагой, книгами, грязными тарелками, оставшимися с обеда, а обед-то уж точно закончился несколько часов назад. В воздухе витал запах готовки. На чугунной плите варился внушительный чан бульона. В кресле у плиты сидела сестра Талиесина и изучающе осматривала вновь пришедших.
– Олуэн, ну-ка оторви задницу от кресла и сделай чай, – сказала ей мать.
– Я тебе не прислуга.
– Тебе двенадцать. Ты моя рабыня.
– Вот возьму и позвоню в детскую службу поддержки!
– Отлично. Давай звони. Пусть приедут и избавят меня наконец от тебя! – Марго, будто ища у них поддержки, бросила в сторону Гетина и Меган исполненный праведного гнева взгляд, и на мгновенье оба с восторгом почувствовали себя гораздо старше, чем на свои пятнадцать. – Садитесь, ребятки. Тал скоро будет.
– Что он делает в студии? – спросила Мег.
Гета страшно бесило ее подхалимство, но он был благодарен за то, что Мег взяла на себя тяжелую задачу общения, позволив ему просто смотреть и слушать и, что важнее всего, не поднимать головы. Над плитой висело еще несколько картин с обнаженкой. Нет, ну теперь понятно, почему Тал такой неадекватный. Эти над плитой были оригиналы, нарисованные углем. Большие. Какие-то неаккуратные. Гет подумал тогда: интересно, не Марго ли их нарисовала.
– А, да просто позирует Дэйву, для его новой серии.
– И они ему за это даже не платят, – вмешалась Олуэн. – Вот это и есть использование рабского труда.
Марго покачала головой.
– Олуэн читает какую-то книжку про Джессику Митфорд[11] и поэтому стала ужасно политически подкованной.
Мег учтиво улыбнулась, будто понимала, о чем речь, и Гетин, как бы благодарен ей ни был, в этот момент просто возненавидел ее. Он с еще большим усердием сосредоточился на изучении листов бумаги на столе, чтобы избежать позора, которым неизбежно обернется его разговор с Марго или даже с Олуэн. Не хватало еще, чтобы его выставил идиотом ребенок. Зачесалось в горле, и Гет напряг всю свою волю, чтобы не закашлять. Ему хотелось, чтобы от него не слышали ни единого звука. Хотелось, чтобы его вообще не замечали. Он взял со стола открытку, перевернул и вздрогнул. Это был очередной угольный набросок, на сей раз – мужского лица, растянутого в крике.
– Это вы нарисовали? – неожиданно для себя произнес он вслух.
Марго, которую он прервал на середине фразы, замолчала и улыбнулась.
– Нет. Это из музея. Автопортрет Макса Бекмана.
– А, понятно. Угу.
Он почувствовал, как жар со всего тела стекается к лицу, зуд в горле усилился. Конечно, он понимал, что это репродукция, он же не тупой. Просто подумал, что, может, это репродукция чего-то, что сделала Марго. Он ощущал на себе взгляд Олуэн и, хотя твердо держался решения не встречаться с ней глазами, ничуть не сомневался: она над ним смеется.
– Нравится? – спросила Марго.
– Жутковато. Но нравится, да. Круто.
– Возьми себе.
Лицо опять обожгло.
– Я… Да нет… Что вы… Не нужно. Спасибо.
– Да ладно тебе. Бери. Поможешь мне с расхламлением.
Его спасло шумное извержение свистящего чайника на плите.
– Молоко в чай надо? – злобно спросила Олуэн.
– Да, пожалуйста, – сказала Мег своим отвратительно-сладким незнакомым голосом. – И две ложки сахара, пожалуйста. Спасибо!
Олуэн, задрав брови, уставилась на Гета.
– Тебе тоже с сахаром?
– Господи, Олуэн, – простонала Марго, – перестань строить из себя невесть что! Просто дай бедняге сахарницу!
Олуэн с самодовольной ухмылкой поставила сахарницу рядом с чашкой Гетина. Он раньше и не знал, что сахар в чае может стать поводом для насмешек. Он чувствовал, как смущение улетучивается и на его место просачивается ярость. Фу-ты ну-ты. Не сводя глаз с Олуэн, он размешал у себя в кружке две, а потом еще три с горкой ложки хрустящего коричневого сахара. На вкус дерьмо, но оно того стоило.
– Спасибо, – сказал он.
Талиесин не появлялся еще примерно час, но с тех пор, как Гет решил, что ему на все насрать, – с тех пор, как всепоглощающая злость на Олуэн напрочь избавила его от мучительного чувства неполноценности, – ему стало весело и хорошо. От Марго веяло теплом. Она была смешная. Она хохотала во весь голос – причем хохотала над его шутками. Она курила и материлась. Мег перестала разговаривать как ведущая передачи для детей, а когда все допили чай, Марго спросила у гостей, не хотят ли они пива из холодильника. Шли октябрьские каникулы, на смену лету спешила осень. Вечер за окном был беззвездный и мрачный, лил косой дождь, но здесь, рядом с чугунной печью, Гет чувствовал, как раскрепощается, как пробуждается его обаяние. Марго выключила классическую музыку и поставила диск Лу Рида. Даже нахальная сестрица пришла в благостное состояние духа, и Гет начал думать, что внутри, под этой своей выпендрежной личиной, она прикольная.
