Стеклянные дома полностью

Пока Гету не исполнилось тридцать, ему многое нравилось в его работе. Нравились ощущения, которые работа дарила телу, нравилось, что благодаря ей он оставался худым, тогда как некоторые из ребят, с которыми он рос, уже начинали слегка заплывать жирком. Нравились ее сюрпризы: вдруг посреди выделенного для расчистки участка встретится сразу несколько ветвистых «обезьяньих головоломок»; или наткнешься на пару горностаев – как-то он застал их за игрой в густом подлеске, когда приехал утром в лес, и почувствовал себя Дэвидом Аттенборо, только не в телепередаче о животных, а в реальной жизни. Гету нравилось то волшебное время весной, когда хвойные деревья распускаются и на фоне старых иголок цвета темного нефрита появляются свежие – чистые, кислотно-зеленые. Иногда возникали крошечные цветочки, похожие на мелкие красные шишечки. А еще ему нравилось, когда шел снег и он оказывался первым человеком, попавшим на участок девственного леса, где деревья были укутаны безупречно-белым снегом, который засыпается тебе за шиворот, если потревожить ветки. А больше всего ему нравилось быть одному. Это было реально лучшее. Вот чего Гету совсем не хотелось, так это какого-нибудь начальника, стоящего за плечом и следящего за тем, чтобы он работал эффективно. Ему нравилось приезжать в лес с утра пораньше и работать собственным агентом: делать перерывы, когда захочется, и самому распоряжаться своим временем. Иногда, когда он был совсем один, Гет любил лечь на землю, закрыть глаза и слушать. Один или два раза ему довелось услышать полную тишину: ни сельхозоборудования, ни машин, ни бензопил. Он тогда испытал бескрайнее, космическое чувство: как будто вот этот момент, в котором он находился, мог оказаться в какой угодно точке любого тысячелетия.

После работы Гет поехал прямиком в Ти Гвидр. С тех пор как заболела мама, его визиты туда приобрели оттенок легальности, поскольку сами «Далтон Эстейт» попросили его заменить маму на должности смотрителя. Он, конечно, пошутил на тему феодалов, которые передают по наследству прислугу, но за работу взялся тут же, без тени сомнения. Ему совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь еще из городка совал свой нос в дом, который Гет по большому счету давно считал своим, и Далтоны (не знавшие о матрасе, который Гет хранил в доме, и о дровах, которые он уже несколько лет бесперебойно добывал в их лесу) решили, что нанять его на эту должность будет весьма удобно.

Когда он приехал, гроза, которую предсказывал Хефин, достигла апогея. Гет в несколько скачков преодолел дорожку к дому, но все равно внутрь попал уже насквозь мокрый. Он вскипятил на маленькой походной горелке ковшик воды, глядя, как дождь превращает огромные окна в некую жидкую субстанцию. Приготовил себе чашку растворимого кофе, сел на замызганный односпальный матрас и изо всех сил стал стараться не думать о матери и о словах вроде «метастазы», не думать об Олуэн и ее блистательной новой жизни и уродливой новой челке. Он изо всех сил старался полностью опустошить голову, но жизнь в последнее время становилась какой-то уж совсем невыносимой. То, что когда-то казалось вполне себе поправимым, быть поправимым вдруг напрочь перестало.

Началось это примерно в то же время, когда по Южному Уэльсу прокатилась череда арестов. «Операция Tân» – вот как называли это в полиции. Когда Эвион об этом впервые услышал, он не смог сдержать смеха. Серьезно, а чего им таиться? «Операция "Огонь"»! От такого названия в голову сразу приходят военные сапоги, комнаты для допросов без единого окна и агрессия. Такое название мог бы придумать одиннадцатилетка, играющий в войнушку и фашистов, но, послушайте, они ведь полицейские, а не поэты. Большинство арестов происходило между четырьмя и шестью часами утра, для пущего воспитательного эффекта. В ту первую неделю Гет каких только ужасов не наслушался. Одного парня продержали в участке Пен-и-Бонт восемьдесят один час. Другого – немолодого школьного учителя из Лландафа – пришли арестовывать одиннадцать человек перед рассветом в Вербное воскресенье. Целая футбольная команда полицейских. Соседи были в шоке. Ясно было, что у полиции нет серьезных зацепок в связи с поджогами, зажигательными устройствами или хотя бы письмами в The South Wales Echo или The Western Mail, в которых о них заявлялось. Им необходимо было продемонстрировать результаты, и вот они арестовывали всех, у кого были хотя бы малейшие «подозрения на политические убеждения».

Поджоги – по-валлийски llosgi tai haf – начались в прошлом декабре. Тогда за одну только первую ночь подожгли два дома в северной части полуострова в Нефине и еще два – в Пембрукшире. В течение месяца восемь пустых летних домиков были сожжены группой, которая называла себя Meibion Glyndŵr[44]. После каждого поджога – по мере распространения новости – в атмосфере что-то заметно менялось, ощущалось заговорщическое возбуждение, ожидание кульминации.