Как-то утром незадолго до Рождества Эвион вернулся домой очень рано, до рассвета. Снаружи было еще темно. А в доме его отец сидел у кухонного стола, закинув ноги в носках на плиту и листая газету в ожидании, пока приготовится каша. Услышав, как захлопнулась входная дверь, он вздрогнул.
– Чего это ты в такое время домой являешься? Еще и шести нет.
Эвион заметил, что отец возмущается не из деспотического желания проявить родительский контроль, а потому что всерьез напуган.
– Пап, я просто от Ангарад. Не волнуйся ты. – Он сбросил ботинки. Отцовский взгляд проводил его через всю комнату до раковины, где Эвион принялся наполнять водой чайник. Он знал, о чем думает отец.
– Пап, я не имею к этому всему отношения. Не волнуйся, серьезно.
Он услышал, как отец вздохнул и проговорил:
– Если бы имел, я б тебя не осудил.
После того как отец ушел на работу, в кухню вошла сестра Эвиона, Гвенно. Она опустилась в то же кресло и тоже стала ждать каши, подобрав брошенную отцом газету. Эвион уже допивал чай, когда она начала издавать звуки, свидетельствующие о том, что она прочитала нечто такое, чего она лично не одобряет, и ей не терпится этим с ним поделиться.
– Ты знал, что в 1976 году в Гвинеде было восемь тысяч пятьсот летних домов? Сейчас их почти четырнадцать тысяч, и на Пен-Ллин каждый четвертый – это чей-то загородный дом! – она возмущенно ахнула. – А цены на жилье при этом выросли в четыре раза! У нас, похоже, шансы нулевые, а?!
В ту зиму мало кто сочувствовал англичанам.
В Вербное воскресенье забрали парня, с которым Эвион в университете вместе снимал квартиру. Когда спустя несколько дней он разговаривал с другом бывшего соседа по телефону, тот рассказал, что суть допроса в основном сводилась к запугиванию. У них против него ничего не было, но один из полицейских сказал, что он «виновен, пока не доказана невиновность» и что у него нет никаких прав. Спросили, любит ли он тори и симпатизирует ли ИРА. Считает ли себя анархистом. Доставляют ли ему радость эти поджоги. Спросили даже про его сексуальную жизнь.
Примерно тогда же Эвиону стал попадаться на глаза этот тип. В первый раз это произошло в Аберсоке, где они с Ангарад сидели в забегаловке. Когда Эвион его только заметил, первый проблеск презрения, пробежавший по коже, был вызван наглостью, с которой этот незнакомец – тщедушный гаденыш с лицом проныры и жидкими усиками – откровенно таращился на Ангарад, хотя он, Эвион, сидел тут же. Он стал таращиться на него в ответ, и липкий взгляд незнакомца скользнул вниз на развернутую перед ним газету. Эвион протянул руку через стол с пластиковым покрытием и положил ладонь на щеку Ангарад. Они заплатили и ушли – и Эвион не заметил, как человек с редкими усиками последовал за ними на улицу. А потом он и вовсе напрочь о нем забыл, пока тот не напомнил о себе неделю спустя. После собрания в Кэрнарфоне Эвион зашел с несколькими ребятами в паб выпить по пинте и заприметил его у барной стойки: незнакомец сидел и опять читал газету. За левым ухом у него была авторучка. Когда Эвион опять подошел к бару за очередной пинтой, он нарочно встал рядом с этим типом. Пока девушка за стойкой наливала пиво, он развернулся к незнакомцу лицом и кивнул на ручку.
– Это что – для заметок? – спросил он так, чтобы в вопросе безошибочно угадывалась угроза.
Скользкий тип приветливо улыбнулся.
– Для кроссворда.
– Роб, ты того чувака не знаешь? – спросил Эвион у одного из друзей, вручая ему пинту.
Роб, прищурившись, посмотрел в сторону бара.
– Вроде нет, – сказал он. – Наверное, не из местных. Сейчас ведь апрель – может, это маньяк-турист. Еще несколько дней, и они сюда повалят толпами – яблоку будет негде упасть. Ну,
Они чокнулись и выпили, и Эвион решил выбросить этого типа из головы, но в ближайшие недели обнаружил, что его все больше и больше охватывает паранойя. Иногда на улице он вдруг замечал, что за ним едет машина, грязно-голубой «Эскорт», и даже не пытается делать это незаметно. На этом этапе он начал ломать голову, действительно ли кто-то за ним следит или это делается просто для того, чтобы напугать его до усрачки. Через какое-то время остался один только пронырливый тип, которому было не лень создавать видимость секретности – все эти газеты, кружки чая, к которым он так и не притронулся, и полные бокалы пива. Привыкнуть к этому было невозможно: чувство, что за тобой следят, с течением времени становилось только назойливее и разрушительнее.
В начале мая – примерно в то время, когда поджигающее устройство сработало в Клубе консерваторов в Кардиффе (обгорел подоконник), – Эвион впервые услышал щелчок в трубке домашнего телефона. Он разговаривал с тем самым бывшим соседом по квартире, которого в марте допрашивали в полиции. Услышав странный звук, он вздрогнул: щелчок был едва различимый, как будто кто-то нажал на кнопку.
– Ты это слышал?
С секунду на том конце провода молчали и наконец:
– Как будто что-то…
– Ага. Как будто щелкнуло, да?
