Джеймс мягко прижал ладонью ее веки, потом секунду-другую порылся в пакетах и наконец произнес:
– Свет, камера, мотор!
Олуэн открыла глаза. Джеймс стоял, запрокинув голову и зажмурив один глаз, направляя на нее старую видеокамеру Canon MV10.
– Камера любит тебя.
– Ты серьезно?!
– Я подумал: вот приедешь ты сюда летом работать над сценарием и сможешь снимать небольшие фильмы.
– На Canon MV10?
– Только у плохого плотника стамеска виновата.
Она взяла камеру и покачала головой. Улыбнулась и поцеловала Джеймса в нос.
– Пожалуйста, скажи, что ты за это не больше десятки отдал.
– Искусство бесценно, детка.
Когда Джеймс покупал дом (ведь, в конце концов, это Джеймс его купил: доход Олуэн не был ни достаточно стабилен, ни в должной степени высок, чтобы в банке хотя бы рассмотрели ее заявку на ипотечный займ), он придумал шутку, что покупает место, где Олуэн будет писать. На одном званом ужине в Пекхэме он шутливо настаивал на том, что с этой покупкой вовсе не превращается во владельца загородного дома, а становится «великим меценатом». Все за столом засмеялись – кроме одного гостя, которого кто-то притащил с собой и которого никто раньше не видел: он весь вечер просидел с лицом, как будто ему вилы в зад воткнули. Он криво усмехнулся и сказал:
– Ага, конечно. Типа Артур Саклер[50].
Джеймс отозвался любезным смехом, но в надземке по дороге домой сказал:
– Новый друг Тарика – мудак. И несет какую-то ахинею. Я слышал, как он рассказывал Тео, что учился в частном пансионе.
В следующий раз Олуэн приехала одна, перед домом как раз цвел рододендрон. Зубчатые шары цветов висели на уровне ее плеч, лепестки были усеяны стеклянными бусинами дождя. Олуэн выбрала дальний путь, вдоль границы, по изысканной, воспетой поэтом Хаусманом местности – живописным английским деревушкам, тем, что вдохновляют пенсионеров заняться акварелью, а националистов – снимать видеорилсы с песней «Jerusalem»[51] в качестве фона. Дождь начался, когда Олуэн пересекала границу Уэльса в районе Озуэстри, он падал огромными каплями, и на лобовом стекле развернулась настоящая секция ударных; дождь барабанил, и сквозь стекло уже было ничего не разглядеть. Пейзаж за окном изменился, и Олуэн не сразу это заметила: была слишком занята попытками что-либо разглядеть сквозь металлический лист дождя. Перемена была едва уловимая, но что-то определенно стало другим. Она съехала с автотрассы, и дороги тут же завихлялись, узкие и отороченные зеленью – едва разъедутся две машины. Все здесь было каким-то более диким – и Олуэн поняла, что она дома.
Они планировали приехать сюда на Рождество с последними своими бездетными друзьями, но сестра Джеймса ухитрилась произвести на свет третьего сына раньше, чем планировалось, поэтому в итоге пришлось Олуэн и Джеймсу ехать в Саффолк на сборище родственников – отдать семейный долг. Олуэн ощущала слабые уколы совести из-за того, что так долго не приезжала в Северный Уэльс. Она читала о беженцах, застрявших в Греции и на Балканах. У нее была подруга в Париже, которая рассказывала, что прямо у них в квартале разбили лагерь люди из Африки и с Ближнего Востока, британская пресса подобными новостями обычно пренебрегала, ну в самом деле, ведь и без того столько ужасов творится, только успевай сообщать. Олуэн думала о своем пустом доме на озере, идеальном прибежище, запертом и прозябающем в бесполезности. Проблема была в том, что Олуэн не относила себя к этому типу – владельцам загородных домов. Она была свободным художником, ее персональный доход был ничтожным. Деньги в их семье были у Джеймса, и это плохо сочеталось с ее представлением о том, что фактический владелец дома – она. Олуэн говорила себе, что она отличается от Джеймса тем, что в университетские годы ей довелось испытать нищету (ну да, это было благородное нищенство, но все же. Она устраивалась на дерьмовые подработки в гостиницах, чтобы наскрести на оплату жуткой съемной комнатенки, у которой вместо одной из стен была занавеска. Ей было знакомо омерзение, которое пробирает до костей, когда видишь, как по грязному линолеуму коммунальной кухни разбегаются чешуйницы. Она знала, каково это – мыться из чайника, потому что не хватило денег заплатить за газ, согревающий титан. Она нутром ощущала, что они с Джеймсом категорически разные люди.
За месяцы, прошедшие с тех пор, как они приезжали в Ти Гвидр в октябре, у Джеймса были горы сверхурочной работы, которую он туманно объяснял «побочными эффектами Брексита». Он все говорил Олуэн, что ей бы надо поехать туда одной, а она настаивала, что у нее у самой всего через край.
– Так разве же мы не для этого дом покупали? – удивлялся он, когда направлялся с утра к двери, обрядившись в лайкру и велосипедные ботинки и убрав свернутый костюм в сумку. – Чтобы ты могла там начать работать над новым сценарием?
