Стеклянные дома полностью

Олуэн понимала, что ностальгия – слишком удобная, беспроигрышная тема, но ее саму это чувство всякий раз накрывало с головой. Она четко вывела это слово заглавными черными буквами на первой странице тетради и тут же, как подросток с художественными наклонностями, приписала ниже его этимологию.

По утрам она вставала, едва первые клинки света вспарывали пленку из стекла и нарезали доски пола на золотые и зеленые полосы. Иногда она снимала на камеру просто вот это – подвижные картинки, которые восходящее солнце оживляло на паркете, – а иногда выходила на веранду и снимала воду; просвечивающую голубую дымку, хроматическое изменение неба за деревьями. Пение птиц. Тишину. Однажды ей посчастливилось застигнуть цаплю в полете. Птица спикировала откуда-то из-за верхушек деревьев, пронеслась, будто парашютный шелк, над поверхностью озера – и снова взмыла ввысь, и слышно было, как бьют по воздуху ее огромные крылья. А еще как-то вечером в деревьях вспыхнуло что-то ярко-рыжее – наверняка это была лиса, и Олуэн решила во что бы то ни стало однажды запечатлеть ее на пленке. Ей увиделось в этом чрезвычайно благоприятное предзнаменование. В книге «Легенды Уэльса» Олуэн читала о том, что лисье обличье иногда принимали ведьмы, а значит, ей было представлено явное подтверждение тому, что здешние леса полны волшебства.

Каждый вечер она просматривала отснятый за день материал, и устаревший видеоформат, который переносил ее в юношеские годы, в тысячу раз усиливал ощущение nóstos/álgos. Кассеты казались порталом в прошлое, способом преобразования неосязаемого чувства в нечто материальное. Олуэн нисколько не беспокоило, что коллеги станут смеяться над ее древнегреческим и пожимать плечами над тем, насколько болезненно подростковым все это выглядит. Она так чувствует, а на остальное ей плевать. Она даже начала слушать музыку, которую в детстве обожала, а с возрастом научилась высмеивать. Ложилась на полу в гостиной и слушала Джеффа Бакли, Mazzy Star и Пи Джей Харви. Выбирала грустные песни, которые длились ровно столько, сколько требуется, чтобы выкурить одну сигарету, – к этой привычке она тоже вернулась. В Лондоне, работая на студии, она постоянно ощущала гнетущую необходимость следить за собой, чтобы никто не обвинил ее в банальности или сентиментальности. У нее было ощущение, что сентиментальность считается гендерно обусловленной напастью, и, когда кто-нибудь обвинял ее в излишней чувствительности, Олуэн испытывала такой же невыносимый стыд, как и в те моменты, когда ехала на велосипеде, допускала какую-нибудь ошибку и отчетливо понимала, что водители или пешеходы думают в эту секунду: «Тупая сука, ты-то куда прешь». Впрочем, этих пленок все равно никто никогда не увидит. Это были ее «мудборды». Творческий компост. После завтрака Олуэн садилась за рабочий стол и писала. Впервые за долгие месяцы процесс письма ощущался как нечто живое и приносил удовлетворение. Она сортировала и упорядочивала материал.

Олуэн ни с кем не виделась. По вечерам смешивала себе коктейль и звонила Джеймсу, матери или Миранде, которая по-прежнему оставалась ее лучшей подругой с тех пор, как они познакомились на Неделе первокурсника в Оксфорде. Олуэн даже продукты заказывала по интернету, чтобы избавить себя от необходимости выбираться в город. Правда, вначале не обошлось без путаницы. Навигатор курьера, убежденный в том, что такого индекса не существует, отправил беднягу «на какую-то гребаную ферму у черта на рогах». Звали курьера Дункан. Он оказался словоохотливым ливерпульцем, и Олуэн была благодарна за то, что колдобины на дороге послужили удобной отговоркой, чтобы предложить ему оставить пакеты в начале подъездной дороги. Ей вообще ни с кем не хотелось разговаривать, и в деревенскую лавку она бы тоже не пошла, если бы не была настолько поглощена работой, что напрочь забыла про свой менструальный цикл. Сначала хотела просто махнуть на это рукой, но в лесных подручных средствах она не разбиралась, испачкать дорогую датскую мебель не хотелось, а свою менструальную чашу она забыла в Лондоне, потому что была страшно рассеяна и не умела организовывать собственную жизнь. Организованность ей даже претила: Олуэн считала, что быть собранной – это мещанство.