Закончив разговор, она налила себе горячую ванну и поставила пластинку Билла Эванса. Хорошо, что погода так испортилась: можно было с чистой совестью побаюкать похмелье. Олуэн медленно разделась, глядя на себя в зеркало и пытаясь увидеть собственное тело глазами Гетина – воображая, какие части его особенно заводят. Она любовалась отражением и нежилась в комплиментах, которые Гет делал ей во время секса. Касалась руками плеч, ключицы, выпуклости живота и задницы, которую он, по собственному признанию, так сильно любил, и представляла себе, будто это не ее руки, а его. Впрочем, забравшись в ванну, Олуэн заверила себя в том, что ни о каком «опасном неравнодушии» не может быть и речи, ведь если бы она была к нему как-то по-особенному неравнодушна, то не смогла бы сегодня вечером сесть за письменный стол, как планировала, открыть тетрадь и начать записывать туда подробности его жизни.
Наутро Олуэн проснулась обновленной и посвежевшей – и с какой-то новой, немного безумной идеей о красоте аскетизма. Ей захотелось выбросить из головы все мысли о Гетине. Захотелось стать лучше. Она надела кроссовки и немного размялась на веранде. Над поверхностью озера витала облачками сахарной ваты невесомая дымка. Олуэн выбрала себе подкаст, где два американских журналиста пытались вернуть доброе имя женщинам, которых оклеветали в прессе в конце прошлого века. О Гетине она думать не будет. Она будет учиться. Будет развиваться. Она выполнила еще одно приветствие солнцу и какое-то время постояла в позе горы, насыщая легкие кислородом и наслаждаясь ароматом мокрых деревьев.
Олуэн едва начала пробежку, как тут же наткнулась на предмет, который висел в ветвях одного из дубов, растущих вдоль дороги. Предмет оказался пластиковой дощечкой, и Олуэн разглядела на нем текст, а над текстом – какой-то символ. Она перешла на шаг и вскарабкалась на насыпь над дорогой. Табличка на ощупь была мокрой, ее облепляли комья грязи и мертвые листья – раскиснув под дождем, они приобрели клейкие свойства. В красном перечеркнутом круге был изображен схематичный человечек в каске, который выставлял вперед черную ладошку. Заголовок вдоль верхнего края указывал, что табличка является собственностью Comisiwn Coedwigaeth Cymru – Комиссии по лесному хозяйству Уэльса, – а под человечком и его сердитой неумолимой ладошкой было написано:
Олуэн с облегчением выдохнула. Это был стандартный предупреждающий знак, что-то из области охраны здоровья и безопасности. Странно, конечно, что его занесло в эти места, но на свете чего только не бывает. Ветер, как говорила мать, сам решает, куда дуть. Олуэн поежилась и бросила знак под ноги, но тут заметила, что на оборотной стороне кто-то намалевал краской два слова. Под дождем краска из баллончика немного растеклась, но слова были выведены четко и внятно:
Олуэн прочитала их вслух и улыбнулась: «Помните Триверин» было валлийским политическим слоганом, о котором она как раз на днях читала. Речь тут шла о Кейпел Селин, деревне в долине Триверин, которую затопили в шестидесятых годах, чтобы построить резервуар для снабжения водой Ливерпуля. В том, что этот слоган появился здесь, в ее лесу, Олуэн увидела чудесное предзнаменование. Она вернула табличку на дерево пророческим посланием наружу.
От этого места она побежала через лес, в деревню, оттуда – в следующую и дальше обратно через поля в сторону Койд-и-Грига. Легкая дымка загустела до состояния исключительно плотного тумана, и пошел дождь. Олуэн разбирала дорогу не дальше, чем на несколько ярдов перед собой, но все равно темп держала хороший. Она подходила уже к той черте, после которой перестаешь ощущать усталость. Ей больше не было дела до того, что легкие вот-вот взорвутся, а в кроссовки просачивается сырость, – она могла просто бежать и бежать, все дальше, и дальше, и дальше. Она бежала вдоль границы принадлежавшей ей земли и вдруг осознала, что, возможно, сегодня побьет свой личный рекорд. Она уже приближалась к дороге, как вдруг из ниоткуда, прямо из гущи тумана, на тропинку перед ней вышел человек. Олуэн заорала.
– Черт! Черт, – она выдернула из ушей наушники. – Твою мать, Господи. Господи Боже. Вы меня напугали.
Он засмеялся, глядя, как Олуэн согнулась пополам и уперлась ладонями в бедра для устойчивости. Она пыталась восстановить дыхание. Человек в промокшей насквозь плоской кепке и синем комбинезоне смотрел на нее с нескрываемой насмешкой. Как и в недавних граффити, в лице его было что-то настойчиво знакомое, но все же, как Олуэн ни вглядывалась в бледные глаза, красный разбухший нос с прожилками сосудов – нос алкоголика, в прошлом, вероятно, красавца, – и седые волосы, торчащие из-под кепки, она не могла сообразить, где же могла его видеть. Когда удалось наконец выровнять дыхание, спросила:
– Вы, возможно, не в курсе, что это частные владения?
