К тому времени я работала на Чарльза всего пару недель – едва освободившись от школьных занятий, бежала в офис, чтобы секретарша меня обучала. Настрой у меня был самый решительный, ведь должность, помимо хорошего оклада, предполагала покрытие медицинской страховки, а также оплачиваемые больничные и двухнедельный отпуск. Я знала, что никто другой не предложит старшекласснику такие бонусы и зарплату, и не хотела лишиться этой работы. Чарльзу приходилось практически выталкивать меня из офиса по вечерам; надеясь стать незаменимой, я постоянно придумывала себе небольшие задачи, например сканирование файлов и загрузка их на компьютер, чтобы Чарльз мог быстрее находить старые дела. Я даже починила окно напротив его стола: шпингалет вечно заедало, так что пришлось брать мастер-класс у школьного учителя труда. Я отыскала пособие по слепой печати и получила разрешение преподавателя из читального зала тренироваться на библиотечных компьютерах. Это была самая крутая кривая обучения в моей жизни. К тому времени, как я надела блестящее синее платье и шапочку выпускника, я печатала сорок два слова в минуту.
В день вручения дипломов мой дядя находился в отъезде, а что касается тетки, то я была уверена, что она не придет на церемонию. Впрочем, мне этого и не хотелось: я давно утратила надежду, что она когда-нибудь смягчится или вдруг полюбит меня. К тому времени между нами была сильная неприязнь.
Выпускников вызывали на сцену в алфавитном порядке, и прежде, чем с нее сошел последний ученик, чья фамилии начиналась на букву А, стало понятно, что самая мощная поддержка – у ребят из больших семей. Когда сияющие от радости старшеклассники жали руку директору и получали дипломы, в зале поднимался шум и раздавались бурные аплодисменты.
Но вот наступила моя очередь, и я вышла на сцену под жидкие вежливые хлопки. Никто не скандировал мое имя, не вспыхивали десятки камер, нацеленных на меня… Я потянулась за своим дипломом, и внезапно кто-то ободряюще выкрикнул мое имя, нарушив тишину. Я вздрогнула и повернулась к зрителям.
Какой-то мужчина в четвертом ряду аплодировал стоя. Мое лицо расплылось в широкой улыбке: я узнала Чарльза. Он понял, что я его заметила, и стал хлопать еще громче. Я видела, как люди оборачиваются на этого высокого утонченного мужчину в темном костюме и белоснежной рубашке.
Он ждал меня на улице – в руках огромный букет оранжевых лилий. На карточке, вложенной в букет, Чарльз написал, что они очень стойкие и зацветают, несмотря ни на что.
– Помню тот день, как будто это было вчера, – говорит Чарльз, наполняя мой бокал.
Он действует умело, не пролив ни капли вина из бутылки.
Чарльз сидит в своем привычном каминном кресле, я – на диване. На журнальном столике стоит поднос с оливками, хумусом и питой. Я нарезала к столу немного брокколи, которую привезла с собой. Чарльз откупорил каберне-совиньон «Силвер гост» – одно из своих любимых вин. Я вдыхаю его аромат, прежде чем сделать глоток, но не могу уловить заявленные нотки ежевики и фиалок. Тем не менее вкус восхитительный, вино согревает горло, и в груди тоже становится тепло.
– Почему ты пришел на мой выпускной?
Не верю, что мне потребовалось двадцать лет, чтобы задать этот вопрос. Но в пору взросления моя вера в людей была настолько подорвана, что доброта Чарльза воспринималась как нечто непрочное, словно мыльный пузырь, готовый в любой момент лопнуть, не оставив и следа.
Чарльз ставит бокал, разворачивается ко мне и слегка наклоняется вперед, упирая локти в колени. Он смотрит мне в глаза, и я понимаю, что он собирается сказать что-то важное.
– В заявлении о трудоустройстве ты указала домашний номер телефона тети, на случай если мне необходимо будет связаться с тобой.
Киваю, все логично. В те годы я еще не обзавелась мобильным, и это был лучший способ найти меня.
– Однажды я позвонил, – продолжает Чарльз. – Мне пришлось отправиться в суд по делу клиента, поэтому я хотел предупредить, что у тебя сегодня выходной. Но ты уже ушла в школу. На звонок ответила твоя тетя Сьюзен.
От одного упоминания ее имени я вздрагиваю.
– Я попросил ее передать тебе эту информацию. Она не знала, что у тебя новая работа.
Я ничего не сказала своей тете. Чем меньше она знала, тем меньше у нее было поводов меня упрекать.
– Она спросила, почему я тебя нанял. Причем как-то желчно спросила, Стелла. Тон был неприятный.
Странно – слезы обжигают глаза. Уж казалось бы, мне давно уже безразлично, что моя тетя делала или говорила, но, возможно, сейчас меня это задевает из-за того, что я нервничаю. Ведь мы с Чарльзом встретились этим вечером не для того, чтобы просто поболтать. Я распечатала сфотографированные страницы полицейского отчета о смерти моей матери, и кремовый краешек папки из манильской бумаги с этими копиями выглядывает из сумки, лежащей на полу. Я ни на секунду об этом не забываю.
