Письмо Арджуна заставило Манджу пересмотреть отношение к кинопробам. Ее брат-близнец за сотни миль отсюда пьет виски, ужинает в офицерской столовой и имеет собственного денщика, который гладит ему вечерний костюм. А она сидит в Калькутте, в той же самой комнате, где прожила всю жизнь, заплетает такие же косички, как и в семь лет. А самое ужасное, что братец даже не делает вид, будто скучает по дому.
Теперь она одна, и придется решать самой, как поступить со своей жизнью. Манджу понимала, что, с точки зрения матери, ее будущее уже предрешено: она покинет дом в качестве чьей-либо жены и ни днем раньше. Мамаши двух перспективных женихов уже являлись на “смотрины” Манджу. Одна из них украдкой потянула девушку за волосы, чтобы убедиться, что это не парик, другая велела показать зубы, как будто покупала лошадь, потом раздвинула губы пальцами и что-то невнятно кудахтнула. Мама потом извинялась, но дала понять, что не в ее власти предотвратить подобные инциденты в будущем, это часть церемонии сватовства. Манджу понимала, что впереди, вероятно, еще много подобных испытаний.
Она еще раз взглянула на приглашение. Студия находилась в Толлигунге[102], в конце трамвайной линии 4, по которой она каждый день ездила в колледж. Ей всего лишь нужно отправиться в другую сторону. Это не очень далеко. Манджу решила съездить – просто посмотреть, на что это похоже.
Но тут же встало множество практических проблем. Что надеть, к примеру? Ее “бенаресский шелк”, сари, в котором она ходит на свадьбы, заперт в мамином альмирахе. Только заикнись, мать вырвет из нее правду в считаные минуты, на этом все кинопробы и закончатся. И потом, что скажут люди, если она в одиннадцать утра выйдет из дому в малиново-золотом “бенараси”? Даже если удастся проскользнуть мимо матери, не успеет она добраться до угла улицы, как весь квартал поднимет шум.
Манджу рассудила, что режиссер не стал бы искать студентку, если бы ему нужна была разряженная актриса. И остановила свой выбор на белом хлопке в мелкую зеленую клетку. Но как только с этим разобралась, вылезла дюжина новых вопросов. Косметика? Пудра? Помада? Духи?
Настало утро и, как и ожидалось, все пошло наперекосяк. Сари, которое она выбрала, еще не вернулось из стирки, и пришлось взять другое, старое, с заштопанной прорехой в
И разумеется, на выходе из молельни ее застукала мать.
– Манджу, ты? Что ты делала в молельне? У тебя неприятности? – Она с подозрением вгляделась в лицо дочери. – И почему ты вся в пудре? Это ты так одеваешься в колледж?
Манджу сбежала под предлогом, что идет в ванную умыть лицо. И поспешила к трамвайной остановке. Опустив глаза, она натянула сари на голову – в надежде, что соседи не заметят, что она ждет не тот трамвай. И только она подумала, что сумела справиться, не привлекая внимания, как из аптеки на Лейк-роуд к ней выбежал старый Нидху-бабу.
– Это и вправду вы, Манджу-
Подавив панику, она выдумала какую-то историю про то, что собралась навестить тетушку.
– Вот как? – Аптекарь озабоченно почесал макушку. – Но тогда вы должны пойти подождать в магазине. Не надо стоять на солнце.
– Со мной все хорошо, правда, – взмолилась она. – Не беспокойтесь. Все в порядке. Возвращайтесь в магазин.
– Как скажете. – Он побрел обратно, почесывая голову, но через пару минут вернулся с подручным, который волок стул. – Если уж вы ждете здесь, – сказал старый аптекарь, – то, по крайней мере, должны сесть.
Подручный поставил стул прямо на трамвайной остановке и торжественно обмахнул сиденье.
Проще было уступить, чем продолжать спорить. Манджу позволила, чтобы ее усадили на стул прямо рядом с пыльной остановкой. Но уже через несколько минут сбылись ее самые худшие опасения: вокруг собралась толпа зевак.
– Дочка Роев, – услышала она, как аптекарь докладывает собравшимся. – Живет дальше по улице – вон в том доме. Собралась к тетушке в Толлигунг. Прогуливает колледж.
Тут, к ее облегчению, наконец-то подошел трамвай. Аптекарь с подручным оттеснили прочих, чтобы Манджу вошла первой.
– Я пошлю записку вашей матушке, – прокричал он вслед. – Сообщу, что вы благополучно добрались до Толлигунга.
– Нет! – перепугалась Манджу и, молитвенно сложив руки, высунулась в окно: – Право, нет нужды…
– Что? – поднес ладонь к уху аптекарь. – Да-да, я сказал, пошлю кого-нибудь с запиской к вашей матушке. Нет-нет, никакого труда, нисколько…