В две тысячи пятом я все еще робела от громких имен, поэтому позвала Филипенко сопроводить меня в гости – нужно было снова познакомиться с двоюродным братом, слава которого бежала впереди нас с самого детства. Мы внуки одного деда. Когда Сереже было три года, генерал подарил ему живого коня и ружье «Монтекристо». Меня с Никой дед не дождался, умер за два года до нашего рождения. В целом мы знали о существовании друг друга, Сергей бывал на Лесном в начале семидесятых, когда учился в Москве. Я этой встречи не помню, но кукла в украинском венке, которую он подарил, была точно.
В восемьдесят шестом мы с курсом ездили в Москву, двадцать девочек – будущих модельеров и преподаватель рисунка Илья Борисович. Мы называли его Тюбиком за невероятное сходство с художником из Цветочного города, он носил точно такой же берет, да и прически у них были на один фасон. В Манеже проходила какая-то крупная выставка. Мы ходили от стенда к стенду, рассматривали картины, как вдруг я увидела работу Сергея (встречала ее прежде в альбоме у отца среди работ Якутовичей).
– А это мой брат, – показала я на огромное полотно. Черно-белое месиво из людей в лодке, водоворот борьбы.
Тюбик схватился за волосы:
– Потрясающе! Ты должна меня с ним познакомить! Он великий художник, он гений. Обещай!
– Он в Киеве живет, – пыталась я отвертеться. Как после этого говорить, что сама не слишком-то знакома с Сергеем? И потом еще много раз пожалела, что хвасталась знаменитым братом. Все-таки, когда сдаешь рисунок на оценку, лучше обойтись без удручающего сравнения.
Так вот, я ерзала: ну что я приеду как бедный родственник, здравствуйте, Сергей, я ваша сестра. Зачем? Долго откладывала, но как-то в порыве решимости попросила отца договориться и прилетела в Киев.
Они приняли нас у тети Аси[9], но встреча, поначалу настороженная, так быстро переросла в радостную семейную попойку, что на следующий день Сергей пригласил в
На стене висело большое полотно с генеалогическим деревом наших предков. Почему я постеснялась сфотографировать? Может, думала, еще не раз увидимся. Мы с братом тогда, казалось, накрепко подружились.
В феврале позвонила Оля. Если бы можно было собрать в одном человеке все лучшие качества, то воплощением женского эталона могла бы стать жена Сергея. Мягкая, добрая, с непременной улыбкой, Оля служила проводником между непростым, даже нелюдимым, гением и остальным миром.
– Элечка, я с грустной новостью. Умер ваш дядюшка Мишель. – Ее голос звучал как колокольчик.
– Какой дядюшка Мишель? – растерялась я.
– В Париже, ваш дядя. Такая печальная новость, его похоронят в понедельник, на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
– Ничего себе! – изумилась я. Мы никогда не слышали, что у нас существовал такой родственник. – Я сейчас посмотрю билеты, в понедельник во сколько? Я, наверное, успею, хочу слетать.
– Как? – в свою очередь ахнула Оля. Мне показалось, ее пихнули в бок. Она смешалась и от неловкости скомкала разговор. – Зачем ты поедешь? Как же жаль, не стоит тратить деньги, извини, наверное, не следовало тебя беспокоить.
И повесила трубку.
В две тысячи пятом я работала с квартирой большого милицейского начальника. Началось с мелочи – меня пригласили помочь с цветом стен. Раевский (назову его так; хотя он давно отстранен от занимаемой должности, осторожность не повредит), как часто бывает у важных чиновников, не занимался поиском дизайнера для создания проекта, а подрядил на отделку своей старой квартиры на Съезжинской строителей, которые были ему чем-то обязаны. Плюс у него имелся друг-одноклассник, продающий итальянскую мебель.
Когда перед прорабом встал вопрос, в какой цвет красить стены, генерал Раевский удивился: что, тебе некого спросить? Позови дизайнера.
Прораб Эдик зашел в магазин красок, спросил, нет ли у них контактов дизайнеров, и вытащил из предложенной стопки первую попавшуюся визитку. На ней было написано «Эльжбета Чегарова».