Вопрос с цветом стен мне не казался таким простым, как Эдику, нужно было изучать купленную мебель. Выяснилось, что мебель еще не выбрана, и мне пришлось этим заниматься. Сначала я отговорила Раевского от помпезного шкафа в спальню в пользу встроенного гардероба (впоследствии генерал признал мою правоту и принес извинения за грубость), потом спасла испорченный камин (на него была поставлена горячая сковородка, отчего на зеленом мраморе появилось белое пятно – полку пришлось менять), и так потихоньку оказалось, что на меня легла вся ответственность за ремонт. Эдик был рад свалить с себя заботу об интерьере, во‐первых, потому что ничего не понимал в красоте, и во‐вторых, при женщине генерал еще хоть как-то держал себя в руках (прораб даже звал меня постоять рядом, когда Раевский заявлялся на объект).
Интерьер квартиры постепенно складывался, пока не уперся в восьмиметровую стенку. На всю длину слева направо тянулась огромная пустая поверхность, и она маячила на самом виду гостиной, словно экран в кинотеатре. Мне приплыла идея – надо на ней что-нибудь нарисовать, желательно ненавязчивое, неброское. Скорее контур, как призрачный горизонт городского ландшафта, едва уловимый, доступный лишь тонкому взору.
Нужен был художник. За такую работу местные мастерские просили десять тысяч долларов. Конечно, я подумала об Якутовичах: Сергей за те два дня, что мы виделись, успел несколько раз подчеркнуть свое бедственное финансовое положение. Однако позвать великого художника расписывать стенку в чиновничьей квартире, конечно, у меня духу бы не хватило, поэтому я предложила работу Оле, его жене. Мне показалось это хорошей идеей. Работа небольшая, денег куча, в Ленинграде она сто лет не была – посмотрит наш город, квартиру и машину обеспечим.
Оля была благодарна, но отказалась.
Зато за идею ухватился Филипенко, вспомнив, что дочка его старинного приятеля хорошо рисует.
– Это у вас такие цены, зачем поощрять хапужников? – кипятился поэт-переводчик. Все, что касалось гонораров, его всегда задевало за живое. – Две тысячи долларов достаточно, это баснословные деньги для скромной девочки из Одессы. Она талант! Какая тебе разница, кто сделает работу, а так мы сможем помочь хорошему человеку!
Я согласилась – пусть приезжает. Чем раньше, тем лучше. Мы созвонились.
– Можно я приеду не одна, с наставницей? Она потрясающий мастер, расписывает храмы, у нее сильная рука, – еле слышно произнесла художница Лина. Связь была плохая, поэтому я не обратила должного внимания на ее лепет.
Наверное, вдвоем даже лучше: и ей не страшно одной ехать, и быстрее все закончим. Я выслала пятьсот долларов, чтобы они смогли купить билеты.
Оказалось, заграничный паспорт сделать быстро не удастся, сначала надо заменить внутренний с устаревшей фотографией (художники часто бывают неряшливы в делах, касающихся документов). Пришлось отложить приезд на месяц.
Потом заболела наставница, ждали еще две недели. Я торопилась, так как на Новый год мы собирались в круиз по Рейну, нужно было до каникул утвердить эскизы и макет.
Наконец приезжают, их нужно встречать 26 декабря. У меня оставалось три дня до вылета.
Поезд прибыл рано утром. Пассажиры выпрыгивали из вагонов и тут же растворялись в суете вокзала. Мои вышли последними. Изможденного вида женщины, пожилая и молодая, тащили видавшие виды клетчатые хозяйственные сумки. Головы затянуты в хлопчатобумажные платки, у старшей на месте оторванной пуговицы портновская булавка.
Стараясь не думать о худшем, я усадила их в машину и повезла к свекрови. Мы договорились, что она пустит женщин в большую комнату на время работы, им же только ночевать. В конце концов, она одна живет в двухкомнатной квартире, а на носу Новый год, веселее вместе.
По дороге я завернула к супермаркету.
– Нет, нам ничего не нужно! Еще чего, покупать по вашим ценам, у нас все с собой, – сказала старшая резким и даже обвиняющим тоном. Наставница посмотрела на меня выцветшими голубыми глазами. – Везите нас домой, мы с дороги, я устала. Оставьте меня, пожалуйста, в покое на несколько дней.
– Как на несколько дней? – растерялась я. – Я уезжаю двадцать девятого, я говорила об этом много раз.
– Значит, не уезжайте! Это же вам надо. Если я согласилась помочь, это не значит, что я буду плясать под вашу дудку. Мне нездоровится, я только что была больна, и два дня, не меньше, даже думать не хочу ни о каких делах! – отрезала женщина.
После того как они расположились в большой комнате у Константиновны (она тоже оробела перед неистовой художницей, особенно когда та велела завесить телевизор – средоточие зла и греха – черной тряпкой), я решила оставить наставницу в покое, но отвезти Лину в лавку художников. У них с собой не было ни карандашей, ни даже бумаги! Я надеялась, что за эти «несколько дней» они хотя бы набросают какие-нибудь эскизы, чтобы обсудить до отъезда.
Лина говорила так тихо, что приходилось каждый раз переспрашивать:
– Сколько листов бумаги вам понадобится?
– А сколько они стоят? Десять рублей… Тогда один, нет! Давайте два.