Все, что может рояль-однокрыл, –воплотиться в треножности звука,чтобы с музыкой четырехрукойнекто в зеркало дверь отворил.Все, что может поэт-однодум, –только вздрогнуть на шорох зеркальный…Кто-то дверь отворил – и аккорд замирает прощальный.голоса приглушенные, шум.Кто-то встал за спиною. Леглишесть невидимых пальцев на шею…Все, что может поэт, обернуться не смея, –слышать сердцебиенье вдали.Как Ничто шестипало, и между лопаток торчитпара палых обрубков Психеи…Да и что она может? – лишь холод на шее,беспредметно блуждающий стыд.Апрель 1972<p>Окно</p>Потому ли, что нет за спиноюитальянского полуовала окна,где глубокого света полнаизогнулась бы суша с волною,где земля потекла бы в глаза, наполняяотрешенную комнату листьями сна…Потому ли, что книга тесна,или жизнь совершенно инаяей известна, в каморке известки и зноябезоконные стены белей полотна.Обмотай меня, Боже, бинтами! Беднагоспитальная бездна небес надо мною.Здесь душа бесконечно одна,помещенная в кубик возможного рая, –оттого ли одна, что, простора не зная,все вместила в себя времена?оттого ли, что нет за спиною окна,нет окна за спиною, где туча бы шла голубая!Где в росе и в любовибосая блуждает страна,муравьиным строеньям которойи свобода и стройность дана.И звучит тишинавсеобъемлющим гулом соборав перспективе окна.Май 1972<p>«Мешает говорить не бандитизм…»</p>Мешает говорить не бандитизмцензуры. Не разбойлитературной сволочи. Пронизанбезмолвием и скукой гробовойты сам, писатель века немоты!Ты говоришь: предательство гнездитсявокруг меня. Ты говоришь. Но тыне сам ли есть летающая птица,и где твоё гнездо?Во времени оно осталось – до.В пространстве существует – за…Мешает говорить устройство рта,строенье уха – слышать.Для внутреннего зрения глаза –одна помеха.Иная жизнь мерещится – но где?Здесь каждый миг – продажа и разлука.Душа твоя крылата, но безрука.Как полотенце на гвозде,висит язык. Ты говоришь: не времямне говорить в открытую, но – жду…Что есть позорнее причастности пред всемик литературному труду?Июнь 1972<p>Крот</p>
