Ожидание. Свинцовый карандашик.Неоконченный рисунок. Смятый лист.Мастер ждать и памяти артиств роль свою вкрадется без натяжек,прислонится к милому кускудыма, оседающего наземь…Пусть набросок вечности неясенни руке свободной, ни листку,что подобно датскому утенкув луже независимо скользнет…Но прекрасен мысли зыбкий ходи кивок насмешливый в сторонку,за угол, где скрылся только чтоожидаемый с надеждой собеседник.Облако. Рисунок. Но весеннихдней расплывчат очерк, и пальтовстрепано, как птичье оперенье…Оглянись! Трехпал твой легкий след.О, того гляди, взлетит, и скроется – и нет,кроме паузы в конце стихотворенья,кроме по лбу тайного щелчка,никого – ни знака, ни значка.Весна 1973<p>Троица</p>три предмета в трапезе духовной –соль, вино и хлеб, и два окна,где едва намечена веснатенью на снегу – глубокой и неровной.Вся одежда Твоя, как послушный оркестр,сопровождает дыханье и сна дуновенье.Нет, не сегодня живу, но бытийствую днесьв таяньи тени, в разбуженных складок смятеньи!Вижу Троицу. Но мода на страстноеистинному дому не страшна.Робкою весною в два окнаснег, вино и хлеб лежат передо мною.Скатерть солнца бело-солона.Вся одежда Твоя – море тающей плоти, походпробудившихся льдин, обнажение ран прошлогодних!Он бинтует деревья, Он бунты из воздуха шьет.Легче дыма плыву по течению света Господня.Весна 1973<p>Станция метро «Кировский завод»</p>Огибая дорический портик метро,ощущаю себя мимолетной абстракцией ночи,теми волнами линий и толпами точек,что живут на полотнах Клее и Хуана Миро.Отвлеченнее, чем на Руси человек,ни предмета не знаю, ни слова. Кандинский,ты единственный, кто усомнился в единстве,за которым спартанский мерещился грек.И открытая дрожь электрона – томудоказательство, что в бесконечном живу расщепленьисреди сна декораций и сена мгновений,словно я – лошадиные губы, жующие тьму!Огибаю метро. Сторонюсь даже встречс неким – ныне на пенсии – некогда зодчим.Пар античной похлебки в районе рабочемугрожает мне губы казенною речью обжечь.Отчего ж не назвать возрожденьем пору,где колхидских потомок царил колонистов?Огибаю метро. Околоточный приставнаблюдает, как, за угол скрывшись, умру.Но умерший Малевич ушел далеков ледяную слезу, в лютеранские рощи кристаллов,и его возвращенье под колонны порталов –это нечто противное эллинским бредням Щуко!Весна 1973<p>Из «Круга памяти Тютчева»</p><p>I</p>
