Зрелая злоба цыганит малейшее право,гонит под ногти песок, выгоняет во мразьдрожью пронизанных, дрожью – ночей ледостава.Тело твое ледяное мне страшно, держава,силою злобы, какая в меня пролилась.Ангелу – наперекор и в разлитии желчи:не прикасайся! ты хищный венчаешь собор.Шпиль подноготный игольчат – о, если бы – стрельчат.С мелкою пылью смешаюсь… И вот он просторверить насильно, как черными вервями хлещут,как вырывают признанье в измене из вещимертвой – как верят по оспе дождя ветрянойв силу добра и страдания над остраненной страной.Осень 1973<p>«Во благе бедствует и, подставляя лоб…»</p>Во благе бедствует и, подставляя лобозлобленным губам и холода, и влаги,покорно пересчитывает флагинад крышами трущоб.Стена стеклянная сияет перед ним,там рыболовные поблескивают снасти.Но холодок неутоленной страстиненастием тесним.Раздвоенной губе знаком укол крючка,и капля осязает место шрама.Над ним дрожит бескровная реклама –зигзаги, рыбы, облака.Осень 1973<p>«Городом заданы ритмы, и нет разрешенья…»</p>Городом заданы ритмы, и нет разрешеньядля многомерной, разлитой внутри теплоты,но и сравненье с душою надгробной плитыстоль же подвержено сырости и разрушенью,столь же назойливо, стоя в изножьи постели,слезною точкой скользя – проклиная тоннели.Стыдно подумать, насколько завишу и склеенвнешнею блядью! Но стоит подумать, и вслед –визг электрички, раздавленный лик на стекле.Правильной скорости хаос летит параллелен.Но, сочленяясь единой метафорой бегства,как же – твержу – не отвержен от веры в соседствос миром, какой сопределен и разве бумагойот моего отделен.Видишь: газетой залеплены лица окон,свет междубуквенный, смешанный с влагойльется и рук теневые потоки…Страшно подумать, насколько мы не одиноки!Декабрь 1973<p>«Не жил я в условном пейзаже…»</p>Не жил я в условном пейзаже,на склоне горы голубой,невидимой жизнью пропажи,потерянным где-то собой.И в праздничных пропастях оконне виден был – и не гляди.Но, словно в колодце глубоком,мой голос разбухнул в груди.Тяжелым паденьем и всплескомразбужена сырость пустот,по небным моим занавескамхолодной рукою ползет.На грани безудержной рвотыво мне возникают слова…Нет, не жил я где-то, и кто-то –не я – обозначен едва.На гребне волны лессировок,в иссиня-зеленой далииз тех постояльцев суровыхистаявшей в небе земли.Из тех – опустевший отшельник,с молчаньем живущий вдвоем…Но столько тоски в утешеньях,обещанных нам за окном.1972–1973<p>«Не знаю ни одной судьбы…»</p>
