устному комментарию, в основе лежало личное наблюдение: постоянный маршрут из Апраксина переулка, где находилась контора издательства областного ленинградского Дома санитарного просвещения, в котором Кривулин работал редактором в течение 17 лет (1970–1987), через Синий мост в Мариинский дворец, где в одной из комнат сидел цензор Главлита, визировавший печатную продукцию, т. е. просветительские медицинские брошюры и тексты для плакатов в поликлиниках.
С. 220. Бегство в Египет. Описана картина Тициана, находящаяся в Эрмитаже.
С. 220. «раздавшаяся между двух» раздавшаяся между двух / больниц – расправившая стены / темно-кирпичная тюрьма ‹…› соседствующий с ней концертный зал – Имеются в виду знаменитая тюрьма Кресты, примыкающие к ней Детская областная и тюремная больницы на Арсенальной и Концертный зал возле Финляндского вокзала. После закрытия старых Крестов (новая тюрьма построена в Колпине) здание собираются приспособить для культурно-развлекательных и музейных объектов.
С. 222. «короны из листьев дубовых светильники спуска в метро» – Имеется в виду помпезный интерьер станции метро «Автово».
С. 223. Я не услышу чтенье. я не услышу чтенье Мандельштама / в амфитеатре тенишевки – сцена / лицейской клюквою обвита / и Царскосельский парк построенный из хлама / и пушкин бегающий среди реквизита… –
В первоначальном варианте ст-ние называлось «В старом ТЮЗе», и ему был предпослан эпиграф: «В нынешнем сезоне школьники увидят новый спектакль ТЮЗа – «В садах Лицея». Газ <ета> «Смена», март 1958. Старый ТЮЗ до переезда в 1962 году в новое здание на Пионерской площади находился в доме № 35 по Моховой улице, в стенах бывшего Тенишевского училища. Видимо, в это время Кривулин читал «Петербургские зимы» Георгия Иванова, к этой книге отсылок в ст-нии не меньше, чем к стихам Мандельштама («Я не увижу знаменитой Федры…», 1915). Пушкинская тема возникает из нередко отмечаемого мемуаристами сходства молодого Мандельштама с Пушкиным. Георгий Иванов в «Петербургских зимах» приписывает открытие этого сходства своей старой горничной, которая приняла портрет Пушкина за портрет Мандельштама. …и я не слышал как рукоплескали… – Г. Иванов рассказывает, как публика свистела и смеялась, когда Мандельштам читал это ст-ние в зале Тенишевского училища. …какой-то истопник – лицо народа… – В «Китайских тенях» Г. Иванов вспоминает о том, как они с Мандельштамом по дороге
в журнал «Гиперборей» встретили человека в мужицкой одежде, спросившего, к их крайнему удивлению, где помещается журнал «Аполлон»: «Практический Б. Эйхенбаум решил, что это просто швейцар или истопник шел в „Аполлон“ наниматься».
С. 230. «едва ли россия – иная земля» мы ждали мы видели: выйдет нагая / свобода – но вышла подол заголя / какая-то баба с тоской продуктовой / во взоре – Отсылка к ст-ию Хлебникова (1917): Свобода приходит нагая, / Бросая на сердце цветы, / И мы с нею в ногу шагая / Беседуем с небом на ты.
С. 231. «лица троллейбусов помнишь ли прежних?» Одна из старых моделей портативного приемника «Телефункен» была поразительно похожа на «лицо» старого троллейбуса, которое напоминало очкастого интеллигента, по ночам слушающего «вражеские голоса» западных радиостанций.
С. 232. «лица любимых и любящих наши пиры освещали» первохрущевская лента – ее карнавальная пьянь – Имеется в виду музыкальная
комедия «Карнавальная ночь», советский «оттепельный» фильм (1956) реж. Э. Рязанова.
С. 236. «истиной? добром ли? Красотой?» мы в петрополе предсмертном не умрем / мраморной не захлебнемся кровью – Ср. у О. Мандельштама:
«В Петрополе прозрачном мы умрем, / Где властвует над нами Прозерпина ‹…›» (1916).
С. 238. «душа конечно воскреснет» и прах отовсюду слетится / сваляется в ком и заново слеплено тело – Скептическое изложение теории Николая Федорова о возможности научного воскрешения.
С. 239. «он моего я» Город Будущего – таким он открылся / пятикрылому Хлебникову когда-то / на сороковое утро пекла и жажды – Наложение поэтического образа биографии будетлянина Хлебникова («степь меня отпоет») на библейскую историю пророка Исаии (шестикрылый серафим Писания заменен «пятикрылым», как шестиконечная звезда Вифлеема в большевистской мифологии была заменена на красную пятиконечную).
С. 240. «ни страха ни особенного морозца» волчий платок навалился кусает ей шею – Не век-волкодав, как в ст-нии О. Мандельштама 1931 года, а лишь колючий волчий платок. Ср. также: «В лицо морозу я гляжу один» (1937) О. Мандельштама.
