Мой Красный Сад! Где листья — гуси гусиходили по песку на красных лапахи бабочки бубновые на ветках!пингвины-медвежата подземелиймои кроты с безглазыми глазами!и капли крови — божии коровки —все капали и капали на клумбы.И бегал пес по саду, белый белый(почти овца, но все-таки он — пес).Мой сад и… месть.Как он стоял! Когда ни зги в забвенье,когда морозы — шли, когда от страхавсе — старость, или смерть… и веки Вияне повышались (ужас — умирал!),когда живое, раскрывая рот,не шевелило красными губами,а зубы — в кандалах, и наши мышцыдерев одервенели. Отсиялпруд лебединый карповый во льдах,он был уже без памяти, а рыбыот обморока — в омутах вздыхали…И только Сад стоял и стыл!но мозг его пульсировал. Душадышала…Как расцветал он! Знаю. Видел. Негине знал. Трудился. Утром пот кровавыйструился по счастливому лицу.И ногти, до невероятных нервовобломанные о коренья, — ныли!И сердце выло вместе с белой псинойи в судорогах жвачных животагнездился голод. Пах его был страшен,ибо рожал он сам себя —живому!Как он любил! Хотя бы (вижу) вишню,синеволосой девушкой росла…потом детей вишневые головкисвоих ласкал! А яблоня в янтарныхи певчих пчелах, — сыновья взлеталив ветрах на триумфальных колесницах!и сколько было там других деревьев —в дожде и в карнавале винограда.Сад всюду рассылал своих пословна крыльях:— Ваш сад созрел! Войдите и возьмите!Все слушали послов и восхищались.Но — птичьих слов никто не понимал,а всякие комарики, стрекозкивообще не принимались во вниманье.Не шли. Не брали. Падали плоды.Мой сад… был болен.Сад жил немного. Место — неизвестность.Во времени — вне времени. И такникто не догадался догадаться,что Красный Сад ни почему не можетне быть!Что Красный Сад — всецветие соцветий,что нужно только встать и посмотретьживому. Полюбить его собаку.Поесть плодов. Собрать его цветы.Не тронуть птиц. И не благодарить,лишь знать — он есть. Никто не знал.И это был не листопад… а смерть.Что листопад! Совсем не потому,а потому, что в самом сердце Садауже биенье Бога заболело,и маятники молодых плодовсрывались. Обвивала паутинаобвислые бесчувственные листья.А на запястьях ягодных кустоводни цепочки гусениц висели,а птицы-гости замерзали в гнездахи еле-еле уползали в воздухпоодиночке. Струнный блеск дождяопять плескался. Дождь, как говорится,да что! не плакал вовсе — шел и шел.Лишь плакал белый пес на пепелище,овцесобака. Псы умеют плакать.И листья лапой хоронил в земле.И скатывал орехи, смоквы, грушивсе в те же им же вырытые ямкии опускал на это кирпичии заливал цементом… разве розыцвели еще? Цвели, раз он срывал,охапками выбрасывая в воздухи желтый дым и красный лепестковоранжевый заголубел над Садом,пионы, маргаритки, незабудки,гортензии, фиалки, хризантемы…Пес лаял. Я ему сказал: не лаять.Сказал же? Да. Но лаял. Это — пес.Но эхо неба нам не отвечало.Неистовствуйте! Эта пропасть небадля солнца лишь или для атмосферыи нашей черноносой белой пастьювсе это не разлаять… Сад-хозяинвелел себя убить. И я убил.Что ты наделал, Сад-самоубийца?Ты, так и не доживший до надежды,зачем не взял меня, а здесь оставилнаместником и летописцем смерти,сказал «живи», и я живу — кому же?сказал «иди», и я иду — куда?сказал мне «слушай» — обратился в слух,но не сказал ни слова… Сказка Садазавершена. Сад умер. Пес пропал.И некому теперь цвести и лаять.На улицах — фигуры, вазы, лампы.Такси летит, как скальпель. Дом. Декабрь.Стоят старухи головой вперед.О диво диво: псы — и в позе псов!Судьба моя — бессмыслица, медузасползает вниз, чтоб где-то прорастисейчас — в соленой слякоти кварталоврастеньицем… чтобы весной погибнутьпотом — под первым пьяным каблуком!
