1Я оч-нулся.2То есть, вышел из состоянья нуля и раскрыл свои «очи».Стало мне оче-видно: тьма и кружочки светил; и волнистая всюду вода — то ли льется, то ли разливается, а впереди в пустоте — петербургский монтаж моста в красных капельках фонарей; и фонари же справа и слева, как золотистые луковицы на вязальных спицах, — правый берег! левый берег! цементированные цепи кварталов — сахар и сталь! Минуты мои! игральные карты! игрушечный мой мир!Я очнулся на льдине.3Был — год. Тысяча девятьсот. Ю-билейный.Я болел (или пил).Ждали Дату.До Даты оставалось еще свыше двухсот астрономическихсуток,но мы с неподдельной нежностью пили уже с Рождества.И вот пожалуйста: я очнулся на льдине,вот — всемирно-историческая Нева,вот — Володарский мост,и меня неукоснительно и безвозвратно несет на дамбы.Меховое пальто, меховая ушанка, сапоги на меху,до ближайшего берега — миля, что ли, не меньше,температура воды — нашей ниже,если, в общем, упасть и уплыть, —в общем, — можно.Но в течении вод и в течение маленьких миговвсе меха мои! — тяжкая тема! — и финалфеерического заплывапредельно прост: на дне.Сбросить с тела все это тепло и плыть нагишом, — босиком,тоже, в общем-то, судороги и смерть.Оставалось — судьба.Торопливость здесь ни при чем.Юмор — основа основ.Кстати, о юморе.У кого жизнь чудесная, как у меня,у того чудесам — есть место.Месяц назад был ю-билей: эннолетье художника ЭН.В возрасте возраста он гениален у него нежные губы и чуть-чуть лысоват, — наполовину;носит крестик.Там были девушки — тоже таланты.Бутерброды с какой-то серебряной колбасой — были. Водка —была.Атмо-сферасо всеми присущими ей атомами и сферами — была,все с восхищеньем все с восторгомдекламировали философию:Пифагора, Платона, Магомета, Христа, Хомякова, Бердяева,Мережковского, Маркузе, даже Харчева и кандидата философ-ских наук… Парамонова.Подрались. Помирились. С воодушевленьем цитировали:Спинозу — о жизни и Сократа — о смерти.Дикция у всех была хороша — отделяли букву от буквы.После — пели адскими голосами.В общем, вечер удался.Я воскрес и вышел на балкон отдышаться.Балкон на одиннадцатом этаже двенадцатиэтажного дома. Отдышался.Полюбовался на зимнюю графику созвездий.Звезды — фосфорические знаки — ползли по небу слева-вниз-направо.В комнате волосы — вспотели, а теперь хорошо замерзали.Приблизительно я «пришел в себя» и хотел вот-вот возвратиться в наш вопль,но… негласная и невесомая сила схватила мое тростниковоетельцеи вот —я ничуть не тяжелее звездочки одуванчика,я, вес-елый, пере-весился через перилаи повис на одиннадцатом этаже,ухватившись пальцами за толстую плиту-пьедестал (балкона).Я ничуть не мало висел, счастливчик,было так по-птичьи прелестно,я насвистывал даже, кажется, марши или полонезы,трепыхаясь, как филин, хохоча задушевно.Потом — я не помню.Помню — внизу татарские трупы людей (вертикальки)в форме букв алфавита, запрокинутые человеческие клювы,а на соседнем балконе —чьи-то электрические часы —еле тикающий бочонок, пристегнутыйсолдатским ремнем к перилам (фосфоресцировали красным!).Снял меня Ю-биляр художник ЭН.Оказывается: пальцы мои примерзли к тому пьедесталу, кожу со всей хиромантией этой сорвало, от холода и от про-висанья — челюсти в судорогах стальных, на губах — пурпурные пузырьки пены. Силы святые (что ли?) под-держивали меня наодиннадцатом этаже?В больнице, забинтованный по-египетски, —мне с суровостью, свойственной медицинскому персоналу,объяснили и обрисовали, как я висел, как индивид,в свете психоанализа и психотерапии,у меня то же самое состояние (СОС — стоянье)по последним данным науки нас и масс,имя ему — «суицид»,а, исходя из исходных данных, мне донельзя необходимо: «взять себя в руки» «труд во благо» а еще лучше «во имя» чтобы «войти в норму» и «стать человеком» а не болтаться как килька на одиннадцатом этаже, не имея «цели в жизни» зарывая «талант в землю».В том-то и дело. Я до сих пор исполнял эти тезы.Я еще пописывал кое-какие странички,перепечатывал буквицы на атласной бумагеи с безграничной радостью все эти музы — в мусоропровод. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .выбрасывал!И вот опять… очнулся на льдине.4Я немел на корточках, как питекантроп.Я попытался подняться — не получилось.Я не чувствовал ног;онемели они, отнялись, — не без логики мыслило мое существо.Дамбы — двигались. Льдина летела.И лоб уже ощущал боль от удара. (Предыдущая боль!)На дамбах поблескивал иней. Красноватый. Как будто обселикрасноватые комары.Сей кораблик из спрессованного водорода, построенный навоздуховерфях, —разобьется! — вдребезги! —мое волшебное зеркальце,на блестящей поверхности коего я еще балансирую,мой быть можетпьедестал — из последних последний (а на скольких — стоял?),моя пресловутая ледяная планета,с которой так сверхъестественно простостартовать… (Стар-то ведь, и — куда?)5Вчера — ю-билей философского факультета.Что бы произошло во всеобщей вселенной,если бы кто-то невидимый и негласный лишил нас ю-билеев?искушения Дьявола — стали бы самым распространенным явленьем —мы затонули бы как атлантиды в кошмарах каши в прелестях прелюбодействав музыкальных музеях мыразбрасывались бы мускулами во все стороны светаразорвали по струнке бы массовую музыкальную культурув библиотеках мы запалили бы колоссальные костры изобъясняющей нас литературыс произведений истинного искусства мы слизывали бы самыевкусные краскисвоих нежных невест для семьи мы побросали бычтобы вступить в объятья со всякой попавшейся особьюзаводы и фабрики свинофермы и мясо-молочные комбинаты мывзорвали бымы плевали бы на Институты Инстанциймы взяли бы винтовки новые на штык флажки!Но ю-билеи — о гениальность двадцатого века!Какое количество коллективов!Коллегиальность!Дух! твор-чества!И у нас и у масс —непрекращающееся приподнятое настроение!На факуль-тете том фило-софией той… (факел тети вилыСофьи!)Не философы — инспектора для Института Инстанций: молочный материализм абракадабра аббревиатур свирепые силлогизмы нас и масс ефрейтора в зеленых кофточках калеки с комплексами искусства евреи-юристы с бе-е-лыми ушами девочки с чудным челом и с манией минета.Вот:все мы собрались на наш ю-билейи, напившись до бенгальских огней,декламировали философию:Протагора, Гегеля, Юнга, Канта, Достоевского, Соловьева,Шестова, Фрейда, еще Кона и кандидата философских наук…Парамонова.Подрались. Помирились…И… очнулся на льдине.Льдина была вся в воде (билась вода!)я стоял на коленях (боялся!) не встать, я уже весь вспотел, пот выплывал из-под меха, расплывался по морде, заплывал под подбородок, и выплывал на живот,виноградные капли пота скатывались по животу,размякла спина, заливало ее легким алюминиевым перламутром.Так что — тошнило.Руки окостенели от пота… Я уснул.Сон:я в центре зала, синего и золотого. Сентябрь.В инкрустированные венецианские окна влетают и садятсявеликолепные листья (клювами — вверх!).Волосы, вьющиеся, но состоящие не из волос человеческих, —но звериными звеньями падают и жужжат на человеческоммоем животе:я — голый — совсем.Полдень в полнеба.Но зал в одноногих светильниках.Или это ноги калек всех времен и народов, поставленные на пьедестал почета:на ляжках (на лицах ног!) — гнусные губы с клыками кобыл,и тянется пламя слюной и сваливаетсякрасными языками (моими?)или это языки рабов, или императоров (раб — император —равны!)казнимых — казненных (равны!) по хуле — по хвале (равны!)в жизни, в смерти…Сколько веков в моей жизни нет и вздоха жизни,сколько веков в моей смерти нет и шага на смерть,всё смертожизнь какая-то никакая — жизнесмерть.Пой!В этих страшных и нищих стадахты уже уходящий,уши оглохли от слез,очи ослепли от струн,кисти скрестил в Небесах —и хватит, Художник!песни оставил в песках —прощайся, Певец!Так! Не распустится ризатвоя золотая,сердце мигнуло и потускнело,как птичий зрачок!А в электрических зеркалах, опоясывающих залу(я цепенею, цыпки по телу!),вижу мильярды ресниц своих вращающихся потусторонних глаз.Я — голый.Под исковерканными ступнями моими —одеяло тяжелых драгоценных монетс профилями всех времен всех вождей и народов,а на одеяле танцуют — кошки.Что за танец! Жуткий, военный!Но это — кошки!Ибо они одеты, как кандидаты философских наук:галстуки, запонки, воротнички, манжеты,только — шеи пушисты и пухлые лапы с когтяминаманикюренными, как в столице Москва,также — советские обручальные кольца,физиономии же — безукоризненно кошачьи (в кошачьем пуху!),а на заднице — хвост,а на передних лапах —шпоры с колокольчиками,и все чуть-чуть разного роста — от кенгуру до комара(тоже, котеночек, скажем, — как сигаретка!).Кошки танцуют и с грацией, свойственной им,поцарапываютголого меня.И хором поют под невидимые и негласные звуки органов: Луна о белая богиня увы убила таракана о обнимая трупик пела тик-так тараканчик тик-такСию же секунду зальются финальные флейты,ударят утренние барабаны,и сонмы солдат, окровавленных кровью убийств,такие мужи, с белыми ушами,в касках со значками креста и звездыпойдут церемониальным маршем на Голгофу,где уже скручены вервием буквицы моего алфавита,все тридцать три, голые, как и я,стоят у своих тридцати трех крестови толпы в них плещутолово и цикуту;и вот взовьются огни предсмертного нашегою-билейного салютаи…я — выбрасываюсь лихорадочно и истеричноиз этого сна.Сон с барабанами — обморок с барабанами и хорамиэто последний предупреждающий сигнал, —смерть! из вне жизни моей.6Я — встряхнулся (а сил — не осталось),каменные ноги (как у каменной бабы!),в глазах появлялись, пульсируя, радуги,а льдина уже летела на дамбу,я выбросил руки,и кисти без чувств ударились в дамбу,меня раскрутило,и льдина, кружась… исчезла.Последнее, что я увидел:правый берег чернобелелсо сталактитами новостроек, таких ненастоящих,до слез бесцельных,маленькие машинки с татарскими глазенками,скачущие по набережной на Восток,террористические башни подъемных кранов, во тьме, на ногахжирафы, с головой пеликана, с подвешенными фонарями.И рвало меня прямо в стальной воде, и барахтался я и вращался, и хватался судорожно за какие-то льдинки побольше и поменьше, плыл под водой, опускаясь и выбрасываясь, как всхлип, и никакого дна ноги не ощущали (болтались!).Когда я уже ухватился руками за берег, только в эту секунду почувствовал, что на руках перчатки, выполз на землю, и никак и никак не мог встать, соскальзывая, и никак не мог уравновесить себя на этих ногах, трясущихся и тритоньих, эту тушу собственного меха, удесятеренную в весе водой,не мог, а все-таки встал и пошел, и увидел на мерзлых мостках (слева, что ли?), отполированных инеем, в шатающемся кружке фонаря, — снежно-красный бюстгальтер, новенький, юный, невинный, дошел-таки до него (цель — о Боже!), шатаясь под ношей, уже замерзающей и звенящей,и взял я бюстгальтер, поднес к своему лицу (страсть, о Боже!),пахло таким солнечным одеколоном, дешевым, девичьим, —я опустил эту тряпку ипошел дальше,не выпуская ее, не разжимая пальцы в перчатках…И воя.
