1Было! — в тридцать седьмой год от рожденья меняя шел по пескам к Восходу. Мертво-живые моряволны свои волновали. Солнце глазами львавыло! Но сей лев был без клыков и лап.Двадцать восьмого апреля с Книгой Чисел в Восходв одежде белой с пряжками, в свиных башмакахя шел. И шумели волосы, хватали меня по ушам.Хладно было. Я матерился, но шел.Я шел, как и с каждым Восходом иду и иду,бормочущий буквы, язвящий грешный язык,не слышимый в Небе ни Богом, а на земле, —земля и без букв — будет! благо, что есть букварь.Благо, что есть таратайка труда и кляп клятв,суки в чулках, котлеты в общем котле,в клюшки играем, от пива песни поем, буквоман!Тсс… нету споров! Я — всех — вас — люблю!Итак:Море месило влагу. Брызги — были, клянусь!Песок состоял из песчинок. Парус — не белел.Вставали народы и расы. Вставая — шли.Счастья искали. Трогательная тема.Лишь гадкий птенец, логарифмический сын их с небес набросалвчера в полнолунье на этот уже эпохальный бреглампочек, апельсинов, палочек от эскимо,лифчиков, презервативов, всякого пола волос.А там, где граница моря и взморья, там, где водас брегом сливается, на полотняном пескевот — восемь букв: МОЙ МИЛЫЙ!Буквы-канальчики: в М — немножко воды,О заплыло совсем, Й брезжило лишь…МОЙ — плохо просматривалось, но киноэкранно гравюрныбыли пять: МИЛЫЙ.Как непростительно просто, как на берегу богов,на бюрократическом бреге — МОЙ МИЛЫЙ!И ничего. Желтые буквы бедысосуществуют со всем вышеописанным счастьем.А над апрелем чайки читали Восход,или весну вопрошали: «Когда же проклюнется рыба?»Всюду светились нежно-зеленые личики листьев.Дети засматривались на пляж, не купаясь, в кепочках кожи.Да мотоциклы мигали, красные, как вурдалаки.Жрали все больше и больше электрожратвувы, электропоезд, обслуживающий курорты.Но рановато. Пока пляж был безлюден (то есть — без тел),девственен! Ждал своего жениха! Мифотворца!2Песню весенней любви теперь запевайте, вы, майские Музы!Было! — у самого-самого моря стоял ДомТворчества. В доме был бар. Но об этом позднее.В Доме том жили творцы и только творили.Творчеством то есть они занимались, — и это понятно.Всякая тварь испытала на собственной шкуре, что значит творить.То есть — таланты там были. И точка.В Доме директор — был. Прорицатель Биант.Физиономия в коже из паутины с носом Иуды из Кариота.Знал он, что есть, и ныне и присно и будет во веки веков.А потому что: там, в кабинете Бианта, забронированном автоматической дверью,всюду вращались, как водовороты, магнитофоны соцреализма:охи, сморканья, волненья отечественных одеял,расшифрователи стука машинок — по буквам —пишущих, анализаторы кала, пота и спермы,плеск поцелуев, беседы о Боге, шипенье бокалов,хохот, хотьба (о чем ты задумался все же, детина?).И по утрам, когда утихают ласкии разговор приобретает (хм!)резко политическую окраску,из-за занавески выходят бледные парни Биантаи говорят, отворачиваясь: — Хватит, ребята.Ласки ласками, но и тюрьма, как-никак, — государственное учрежденье. —Буря ревела, дождь ли шумел, молнии мнительные во мраке блистали, —но поразительно прост и правдив был Биант:на расстоянье вживляя в мозги полусна элегантные электроды(что там приснится? — Сияющие Вершиныили — вниманье! — лицо нимфы Никиппы, к примеру!).3В лифте летал Аполлон. Лилипут. В голубом.Ласточкой галстук. С красной кифарой.Чуть краснобров. За голубыми очками глазастые очи.Ехал на лифте, как эхо — людям служить. Словом и славой.Мужество — было. Гражданское. Два подбородка.Запад огульно не отрицал. Нового — страстный сторонник.В номере ныл и лизал Никиппе чулки.Официанток отчитывал голосом грома.Сед, как судак. Влюблен. Но нелюбим.В жизни своей не замучил ни женщины. Был драматургом.Да, а Никиппа? Невеста она — Аполлона.В общем, она тут ни при чем — так, отдавалась.В доме был бар. (Пора, брат, пора!) В доме был лифт.Вот что о баре. В баре сидел настоящий сатир. Современник.Может быть, с рожками, только в кудрях затерялись.Кудри его! Не описываю. Не фантаст.Девы дышали, как лошади, кудри его пожирая очами.Очи его! Очи ангелов или гусаров, они — цвета злата!Ноги его! На копытах! Ну, что тут прибавить?Руки его!.. Впрочем, ручки с похмелья гуляли.Есть небольшая деталь… так, не деталь, а штришок:голый ходил. Даже не в чем мать родила, куда бы ни шло, а — голее.Правда, кудрями своими неописуемыми чуть-чуть вуалировал обе ключицы,но что, извините, женщине плечи мужчины,если он — гол! Как питон! Как пиявка!В баре он — пил. Из бутылки! Бальзам! Все… смотрели.Выпив свою сардоническую бутылкуи обведя аборигенов золотыми от злобы глазами, вставали — вылетал, как скальпель, в дверь под названием «Выход».И…в море купался. Как все!Марсий, — о нем говорили. Фамилия: Марсий.Кстати, Никиппа. В ней-то и дело. Любила она отдаваться.Нравилось ей. У нее были белые ноги,ну, и она их время от времени раздвигала.Вот Аполлон. Это — жених.Ну, а жених — это тот, кто ждет своей очереди к невесте.Марсий, к примеру.Этот — гений флиртов и флейт.Марсий — любил, а она хорошо мифологию знала.Был и в Москве какой-то Гигант. Но этот был — настоящий поэт:в «Юности» публиковался. Пел под окном, как Лопе де Вега.И колебалась в стали стекла шляпа его с шаловливым павлиноми кружевное жабо с мужскими усами.Пел темпераментным тенором светлый романс Ренессанса о страсти,с болью в душе и с отчаяньем отмечая:вот они двое в объятьях лежат — сатир и русалка,вот она с кем-то совсем посторонним (увы!) до утра на ковре кувыркалась,вот появлялась в стекле ее лебединая шея с башкою Египта,время от времени с грустью поэту в окошко мигая.(Улица Горького аккомпанировала звонками Заката!)Нимфа Никиппа была из семьи не семитов. Папа — писатель.Нет, не на службе. Не алкоголичка. Не блядовала.И вообще ни х..я не хотела. Сказано выше — она отдавалась.Искусства была не чужда и философии наша Никиппа!Песню весенней любви продолжайте вы, майские Музы!Как начиналось? А так: не хватило дивана.Было — вошел Аполлон в почти новобрачную спальню,и — чудеса! — был диван. Был на месте, и — нету.— Боги Олимпа! — взмолился тогда Аполлон. — Где же диван? —И боги сказали: — Иди и увидишь. — Пошел и увидел:двое лежали на дивном диване в позе, весьма соответствующей моменту.— Что вы здесь делаете? — воскликнул вопрос Аполлон дрогнувшим гласом.Марсий ответил просто и кратко: «Ебемся».— Не верю.— Как знаешь, — ответствовал Марсий.— Разнервничался, — Никиппа сказала.— Ну, хватит, хватай свой диван и дуй. Лифт направо.Невесту свою не оставь. — Аполлонвзвалил свой диван крестоносный, потопал. Невеста,как лебедь египетская, за ним, — неземная.Поставив диван, лилипут набросился на невесту, весь сотрясаясь.Она отдалась.4Так началось:как полагается — ревность, а с нею — все, что связано с нею:рвенье к любимой, просьбы к Всевышнему, робкие в сердце попытки,в общем, беспочвенных, но неслыханных наслаждений и мести.Ибо отправлен в изгнанье был Аполлон нимфой Никиппойв номер соседний. Там он и спал:в очках, в сединах, весь в голубом, одинок.Кто из людей не вздохнет, слушая, как за стеной отдается его невеста?Что ж — Аполлон в таком случае — бог?Тоже вздыхал, не лучше, не хуже, чем все остальные.И… как отдается?По всей анатомии этого милого всякому смертному дела.Но… будем скромны, как и прежде.Способов много: очи опустим, голову тоже.Спору нет: все эти способы свято подсчитывать жениху за стеной —небезынтересно,если, в особенности, объект за стеной — невеста твоя.Есть и другая еще, плюсовая деталь проблемы:Никиппа и Марсий в поте лица отдавались друг другу,а Аполлон только слушал и только кончал, —без труда и без пота! не ударив палец о палец!Утром сатир кифареду весьма дружелюбно кивал.Итак:ибо:бог Аполлон был Большой Гражданин Государства,вся эта ебля приобретала уже государственное значенье.Это тебе не семейный совет: выпил водки-селедки,и — по зубам! А пока ремонтируют зубы —любовник уже утомлен и уехал…Нет! — как? почему? отчего? где? зачем? на каких основаньях?нет ли здесь умысла идеологических, скажем, ошибок?Разобрались. Есть и нет, но идеи — на месте.И идеалы грядущего — в норме. К тому ж — не жена, а невеста.Вызвали Аполлона. Спросили. Сказал.Сказали: мы не позволим. Нужно хранить Граждан — и т. д.Перевоспитывать сволочь.Драматургия — это искусство для масс.— Кифара в порядке? — Ответил. Сказали:— Нужно запеть!— То есть? — спросил сквозь очки.— Голосом. Гласом. Мирное соревнованье систем:кто проиграет, с того сдирается шкура.Вы на кифаре, этот на флейте.Он — проиграет. Он-то один, за вами — гражданская тема.Песню весенней любви теперь отпевайте вы, майские Музы!Запели.Вот Аполлон заиграл о ликующей всюду любви. Ликовали.Марсий завыл на фиговой флейте какое-то хамство.Е. твою мать, как матерился! (Но материться в поэме нам не к лицу.)— Паспорт посмотрим, — сказали. Потом: — Почему на копытах?Национальность? — Сатир. — Вот как. Все ясно.Шкурку вы сами снимете или позволите нам? Скальпель и морфий!Морфий не нужен? Смеетесь? Вам больно? Ах, нет? Тише. Тем лучше?Это — последняя шкурка? Не вырастет? Чушь. Сейчас все вырастает.Кудри скальпируем. Так. Животик-то — пленка.Теперь повернитесь спиной. Спасибо. Копытца отвинтим.Вы полюбуйтесь только теперь на себя:новый совсем человек! Запевайте о новом! Шагайте шагами!..Не зашагал. Осмотрелся. В баре сидел Аполлон и нимфу кормил шоколадом.Шел разговор о вояже на Запад: свадебные променады.У лилипута сверкали очки, окрашивая все в голубое.Расхохотался — Марсий. Напился. Всюду совал свою мерзкую морду.Так и уехал без шкуры, но хохотал — как хотел!В общем, сей тип, к сожаленью, так и остался в своем амплуа.5Бойтесь, Орлы Неба, зайцев, затерянных в травах.Заяц пасется в степях, здравствует лапкой Восход.Нюхает, зла не зная, клыкастую розу,или кощунствует в ковылях, передразнивая стрекозу.А на Закате, здравствуя ночь-невидимку,пьет сок белены и играет на флейте печаль.Шляется после по лунным улицам, пьяный,в окна заглядывая (и плюясь!) к тушканчикам и хомякам.Лисы его не обманут — он лис обцелует.С волком завоет — волк ему друг и брат.Видели даже однажды — и это правда —заяц со львом ели похлебку из щавеля.И, вопреки всем традициям эпоса, кобра,может, вчера врачевала его ядом своим.Все это правда, все мы — дети Земли.Бойся, Орел, птица Неба, я вижу — ты прыгнулс облака вниз, как пловец, руки раскинув.Замерло сердце у нас, омертвели колени,не убежать — ужас желудок окольцевал,не закричать, не здравствовать больше Восхода,лишь закатились очи и пленка на них.И — горе тебе! — мы по-детски легли на лопатки,мы — птичка-зайчик, дрожащими лапками вверх.Что это — заяц живой или жаркое — зайчатина с луком, с картошкой тушеной?Бойся, Орел, улетай — это последние метры вашей судьбы.Вот вы вцепились когтями в наше нежное тело,клювом нацелился в темя (теперь-то — не улететь!),дышишь нам в очи, как девка в минуту зачатья… минута…где же орел? где он? ау — нету орла.Только пернатое месиво мяса. Повсюдуразного веса разбросаны и валяются в травах куски.Вот две ноги рядышком, как жених и невеста.Все остальное — хвост, обнаженные ребра и крылья —залито соусом, соус — живая кровь. Пар от крови.И, вытирая травами кровь со своего сведенного тельца,ты осмотри свои задние ноги, заяц, зверек изумленный.Это они, обморок твой защищая,судорогами живота приведенные в действо,в лютой истерике смерти взвивались и билисьи разорвали орла. А ты и не знал!Да и не знаешь сейчас. Отдышался, оттаяли побежал на тех же ногах к Закату,здравствуя лапкой счастливый свой горизонт!6В год Рафаэля, Байрона, Моцарта, Пушкина, — кто там еще? —я все шел и, дыханье свое выпуская шарамисолнечными, а в тени — чуть-чуть нефтяными,пересчитывая шаги, скрестив до боли ресницы,остолбевал на тридцать седьмом, и, в который раз,бледный и скорбно стоял над пропастью сей незатейливой фразы: МОЙ МИЛЫЙ!Кто написал через каждые тридцать шагов и семь — МОЙ МИЛЫЙ!Ран романтизма не перечислить. Длинное дело!Рок Рафаэля! Байрона бред! Моцарта месса! Пушкина пунш!Что предчувствия?Может, Мадонна тело тебе отдавала свое, Художник,только затем, чтобы ты умер на теле?Может, Августа и не сестра, а — постригв святость карающей крови, — и что вам?!Может быть, реквиемом без жен ты скончался, Моцарт,скрипку любя, только ее красно-теплое тело?Может быть, Натали не до балов, а пуля Дантесаточка и только? А судороги супруги —ненависть женщины тела к гению неба.Может, народы и расы, границы, войны, системы —только ненависть Тела к Небу, — и нет им сосуществованья?Может быть, нимфа Никиппа мне написала «МОЙ МИЛЫЙ!»,мстя за насмешки поспешные (смех — чтоб не слезы!)?Может быть, просто Наташа с телом Египтатак посмеялась от плача?Знаю: не знаю. Я ухожу в утренний ход моря.Чайки — белое чудо. Море — восстанье весталок. А горизонткто-то оклеил газетами. За — горизонтом —небо мое!Что ж. Застегнем все пряжки нашей белой одежды.Очи откроем и будем идти как идтиза — горизонт,за — Долину Блужданий!Будем молчать, как язык за зубами. А надписи эти,эти песчинки чьих-то там поздних признаний,эта отвага отчаянья — после потери — да не осудим! —слышал я, слышал — устами не теми.
