Я помню этот дом, я помню этот сад:Хозяин их всегда гостям своим был рад,И ждали каждого, с радушьем теплой встречи,Улыбка светлая и прелесть умной речи.Он в свете был министр, а у себя поэт,Отрекшийся от всех соблазнов и сует;Пред старшими был горд заслуженным почетом:Он шел прямым путем и вывел честным счетомИтог своих чинов и почестей своих.Он правильную жизнь и правильный свой стихМог выставить в пример вельможам и поэтам,Но с младшими ему по чину и по летамСпесь щекотливую охотно забывал;Он ум отыскивал, талант разузнавал,И где их находил — там, радуясь успеху,Не спрашивал: каких чинов они иль цеху?Но настежь растворял и душу им, и дом.Заранее в цветке любуяся плодом,Ласкал он молодежь, любил ее порывы,Но не был он пред ней низкопоклонник льстивый,Не закупал ценой хвалебных ей речейПрощенья седине, и доблести своей.Вниманьем ласковым, судом бесстрастно-строгимОн был доступен всем и верный кормчий многим.Зато в глупцов метка была его стрела!Жужжащий враль, комар с замашками орла,Чужих достоинств враг, за неименьем личных;Поэт ли, образец поэтов горемычных;Надутый самохвал, сыгравший жизнь вничью,Влюбленный по уши в посредственность свою(А уши у него Мидасовых не хуже);Профессор ли вранья и наглости к тому же;Пролаз ли с сладенькой улыбкою ханжи;Болтун ли, вестовщик, разносчик всякой лжи;Ласкатель ли в глаза, а клеветник заочно, —Кто б ни задел его, случайно иль нарочно,Кто б ни был из среды сей пестрой и смешной,Он каждого колол незлобивой рукой,Болячку подсыпал аттическою солью —И с неизгла́димой царапиной и больюПойдет на весь свой век отмеченный беднякИ понесет тавро: подлец или дурак.Под римской тогою наружности холодной,Он с любящей душой ум острый и свободныйСоединял; в своих он мненьях был упрям,Но и простор давать любил чужим речам.Тип самобытности, он самобытность ту жеНе только допускал, но уважал и вчуже;Ни пред собою он, ни пред людьми не лгал.Власть моды на дела и платья отвергал:Когда все были сплошь под черный цвет одеты,Он и зеленый фрак, и пестрые жилетыНосил; на свой покрой он жизнь свою кроил,Сын века своего и вместе старожил.Хоть он Карамзина предпочитал Шишкову,Но тот же старовер, любви к родному слову,Наречием чужим прельстясь, не оскорблял,И русским русский ум по-русски заявлял.Притом, храня во всем рассудка толк и меру,Петрова он любил, но не в ущерб Вольтеру,За Лафонтеном вслед, он вымысла цветы,С оттенком свежести и блеском красоты,На почву русскую переносил удачно.И плавный стих его, струящийся прозрачно,Как в зеркале и мысль и чувство отражал.Лабазным словарем он стих свой не ссужал,Но кистью верною художника-поэтаИзящно подбирал он краски для предмета:И смотрят у него, как будто с полотна,Воинственный Ермак и модная жена.Случайно ль заглянусь на дом сей мимоходом, —Скользят за мыслью мысль и год за дальним годом.Прозрачен здесь поток и сумрак дней былых:Здесь память с стаею заветных снов своихСвила себе гнездо под этим милым кровом;Картина старины, всегда во блеске новом,Рисуется моим внимательным глазам,С приветом ласковым улыбке иль слезам.Как много вечеров, без светских развлечений,Но полных прелести и мудрых поучений,Здесь с старцем я провел; его живой рассказУшам был музыка и живопись для глаз.Давно минувших дней то Рембрандт, то Светоний,Гражданских доблестей и наглых беззаконийОн краской яркою картину согревал.Под кисть на голос свой он лица вызывалС их бытом, нравами, одеждой, обстановкой;Он личность каждую скрепит чертою ловкойИ в метком слове даст портрет и приговор.Екатерины век, ее роскошный двор,Созвездие имен сопутников Фелицы,Народной повести блестящие страницы,Сановники, вожди, хор избранных певцов,Глашатаи побед: Державин и Петров, —Всё облекалось в жизнь, в движенье и в глаголы.То, возвратясь мечтой в тот возраст свой веселый,Когда он отроком счастливо расцветалПри матери, в глазах любовь ее читал,И тайну первых дум и первых вдохновенийЛюбимцу своему поведал вещий гений, —Он тут воспоминал родной дубравы тень,Над светлой Волгою горящий летний день,На крыльях парусов летящие расшивы,Златою жатвою струящиеся нивы,Картины зимние и праздники весны,И дом родительский, святыню старины,Куда издалека вторгалась с новым лоскомЖизнь новая, а с ней слетались отголоскомШум и событья дня, одно другому вслед:То задунайский гром румянцовских побед,То весть иных побед миролюбивой славы,Науки торжество и мудрые уставы,Забота и плоды державного пера,То спор временщиков на поприще двора,То книга новая со сплетнею вчерашней.Всю эту жизнь среды семейной и домашней,Весь этот свежий мир поэзии родной,Еще сочувственный душе его младой,Умевшей сохранить средь искушений светаВсю впечатлительность и свежесть чувств поэта, —Всё помнил он, умел всему он придаватьБлеск поэтический и местности печать.Он память вопрошал, и живописью словаДавал минувшему он плоть и краски снова.То Гогарта схватив игривый карандаш(Который за десять из новых не отдашь),Он, с русским юмором и напрямик с натуры,Из глупостей людских кроил карикатуры.Бесстрастное лицо и медленная речь;А слушателя он умел с собой увлечь,И поучал его, и трогал — как придется,Иль со смеху морил, а сам не улыбнется.Как живо памятны мне эти вечера —Сдается, старца я заслушался вчера.Давно уж нет его в Москве осиротевшей!С ним светлой личности, в нем резко уцелевшей,Утрачен навсегда последний образец.Теперь все под один чекан: один резецВсем тот же дал объем и вес; мы променялиНа деньги мелкие — старинные медали;Не выжмешь личности из уровня людей.Отрекшись от своих кумиров и властей,Таланта и ума клянем аристократство;Теперь в большом ходу посредственности братство:За норму общую — посредственность берем,Боясь, чтоб кто-нибудь владычества яремНе наложил на нас своим авторитетом;Мы равенством больны и видим здравье в этом.Нам душно, мысль одна о том нам давит грудь,Чтоб уважать могли и мы кого-нибудь;Все говорить спешим, а слушать не умеем;Мы платонической к себе любовью тлеем,И на коленях мы — но только пред собой.В ином и поотстал наш век передовой,Как ни цени его победы и открытья:В науке жить умно, в искусстве общежитья,В сей вежливости форм изящных и простых,Дававшей людям блеск и мягкость нравам их,Которая была, в условленных границах, —Что слог в писателе и миловидность в лицах;В уживчивости свойств, в терпимости, в любви,Которую теперь гуманностью зови;Во всем, чем общество тогда благоухалоИ, не стыдясь, свой путь цветами усыпало,Во всем, чем встарь жилось по вкусу, по душе,Пред старым — новый век не слишком в барыше.Тот разговорчив был: средь дружеской беседыМенялись мыслями и юноши и деды,Одни с преданьями, плодами дум и лет,Других манил вперед надежды пышный цвет.Тут был простор для всех и возрастов, и мнений,И не было вражды у встречных поколений.Так видим над Невой, в прозрачный летний день,Заката светлого серебряная теньСливается в красе торжественной и мирнойС зарею утренней на вышине сафирной:Здесь вечер в зареве, там утро рассвело.И вечер так хорош, и утро так светло,Что радости своей предела ты не знаешь:Ты провожаешь день, ты новый день встречаешь,И любишь дня закат, и любишь дня рассвет, —И осень старости, и вёсну юных лет.1860
