В мире нет больше ни одной модели будущего, которая не оказалась бы профанированной. Мы все уверены только в том, что нас ждет гибель – от суперземлетрясения, суперметеорита, эпидемий, экологической катастрофы и т. д.
Наконец вернулись к тому, с чего человечество начало в своих мифах: к осознанию бренности нашего бытия на этой планете. Раньше понадобилось религиозное осмысление этого факта, чтобы родилась современная цивилизация.
Что поможет нам переварить катастрофическое мироощущение, неясно.
Прошлое имеет в себе больше достоинств, чем будущее. Оно более прочно, надёжно, оно не обманывает. Наконец, – и это важнее всего, – прошлое не кончается, его нельзя исчерпать. Наоборот, оно прирастает с каждым новым мгновением.
Наступает час, когда человеку остаётся только его прошлое – его подлинное достояние, которое невозможно отнять. Изменить прошлое бессилен даже Бог.
Правда, последнее под силу историкам…
Все общества, создавшие и оставившие после себя по настоящему великую культуру, подлинную пищу для духа, держались того мнения, что история, прошлое, традиция ценнее настоящего и будущего. «Закон и вера отцов наших» были незыблемы – именно эта черта отсутствует в наши дни.
Прошлым теперь манипулируют, его меняют и переоценивают. Прошлое для нас – разменная монета будущего. Поэтому настоящее так ничтожно.
Гений – лучшее руководство к счастью. Несчастный гений подозрителен.
Таково греческое, античное восприятие гения.
«Унылые» гении стали плодиться начиная с эпохи романтизма.
и т.д.
Впрочем, возможно, гений делал их счастливыми, а несчастными – ум, страсть или что-то другое.
Монтень в своих «Опытах» пишет, что по подсчётам римского философа Варрона в древности существовало 280 философских школ, имевших твёрдое мнение относительно того, в чем истинное благо человека. Думается, с тех пор число «знающих» только увеличилось.
Однако такое обилие мнений, существующее на протяжении столетий – и с минимальным результатом для блага человека, не служит ли верным признаком ложности самой проблемы, которую они пытаются решить?
Иначе говоря, не есть ли рациональный путь к благу – дорогой в ад, или, в лучшем случае, топтанием на месте?
Борхес как-то заметил, что понятие «атеист» должно варьироваться в зависимости от религии. Атеизм в протестантизме – значит далеко не то же самое, что атеизм в католицизме или иудаизме. Ведь отрекаются именно от своего Бога, от своей религиозной-культурной мифологии (Х.-Л. Борхес. Беседы с Освальдо Феррари. 1984).
Связь здесь не только отрицательная (вольнодумство Омара Хайяма прямо диктует ему дионисийское восхваление запрещённого в исламе вина), но и положительная – атеист неизменно сохраняет глубинное родство с отрицаемой религией.
Как это относится к нам?
Вальтер Шубарт отмечал (Шубарт В. Европа и душа Востока. 1938) отличие самого русского духа от европейского: «Русский… упорно пребывает в душевном состоянии верующего даже тогда, когда приобретает нерелигиозные убеждения. Его стремление к обожествлению столь сильно, что он расточает его на идолов, как только отказывается от Бога. Западная культура приходит к атеизму через обмирщение святого, а восточная – через освящение мирского». «Русский атеизм – это возмущение, а не равнодушие, восстание против Бога, а не отпадение от Него, обвинение и проклятье, а не увольнение слуги, переставшего быть необходимым. Русский атеист совершает религиозное действо, но в ложном направлении… Безбожие для русского – не душевный пробел, а позитивное убеждение. Он не перестаёт веровать, но верует в нечто новое. Он верует в безбожность и отстаивает эту веру с такой нетерпимостью и с такой фанатичной энергией, которые свойственны только религиям».
И в другом месте: