«Европеец – атеист из эгоизма и очерствелости сердца. В своём "точечном" чувстве он признает только себя. В своей самонадеянности он не терпит рядом с собой никаких богов. Русский становится атеистом из противоположных побуждений: из сострадания к твари земной. В своём вселенском чувстве он простирает взор далеко за пределы своего "я". Он больше не может совместить избыток страданий, которые видит вокруг себя, с благостью Бога. Он уже не может справиться с проблемой нищеты… Европейцу такие настроения (мессианство и богоборчество) чужды. Поэтому он обычно неверно судит о русском безбожии. Он его воспринимает или за нравственное вырождение, или за гротеск, над которым можно посмеяться… Европа не слышит скрытую трагическую ноту, которая сотрясает русский атеизм».
«Недостаток религиозности, даже в религиозных системах, – отличительный признак современной Европы. Религиозность, даже в материалистических системах, – отличительный признак Советской России. У русских религиозно все – даже атеизм».
Вероятно, кое-что все-таки начинает меняться. Семьдесят лет официального атеизма не могли пройти даром. Правда, потомственный атеист (во втором-третьем поколении) редко прилагает значительные интеллектуальные усилия для проверки своих убеждений – в большинстве случаев он в них просто верит, но уже без всякого «трагизма».
Свободомыслящие люди прошлых веков наивно полагали, что историческая задача атеизма состоит в ниспровержении религии. Некоторые даже верили, что это случится ещё при их жизни, хотя очевидно, что Христос и Магомет переживут любого ниспровергателя.
На самом деле задача атеистического движения заключалась в создании светского государства, в котором обеспечены веротерпимость и свобода совести.
Теперь, когда цель достигнута, публично задевать религию ненужно, вредно и глупо.
Как нам относиться к безобразиям этого мира, чтобы не повредить собственной душе? Как, борясь с Дьяволом, не превратиться в черта? Ведь ненависть, пускай и вызванная праведным желанием наказать зло, в конце концов опустошает, выжигает душу.
Несправедливость и зло нужно искоренять не ненавистью, а гневом. Это не заметил даже И. Ильин, много размышлявший над дилеммой насилия и силы. Праведный гнев не даст превратиться силе в насилие. Праведный гнев – это мудрая сила.
Впрочем, все это было прекрасно известно уже авторам Ветхого Завета. Бог мести, насылающий на Землю потоп и испепеляющий Содом и Гоморру, дышит там именно гневом против зла, а не ненавистью к злым людям. И потому такому Богу можно молиться.
Рационализм должен смириться с тем, что он – не единственный и, возможно, даже не главный инструмент познания.
Во-первых, любой процесс познания включен в культуру, со всеми ее предрассудками, суевериями и предпосылками. Классический пример – эфир, в реальности которого не сомневались ученые XVII—XVIII веков. Они строили свое учение о материи, исходя из веры в его существовании. В 1790 году около французского города Жюллек упал метеорит. Мэр составил протокол об этом событии, который подписали 300 свидетелей, и послал в Парижскую Академию. Ученые мужи ответили энтузиастам науки объемистым трактатом «Об абсурдности падения камней с неба». Между тем в этом случае, как никогда, к месту было тертуллиановское: «Верую, ибо абсурдно»…
Можно не сомневаться, что современное знание насквозь пропитано подобными же предрассудками, над которыми посмеются наши потомки.
Затем 90 % информации (события, высказывания, тексты) человек воспринимает на веру. Простейший пример в науке – аксиомы. Огромный пласт очевидностей, впитанный нами с детства, определяет наше поведение, наш характер, наши влечения, нашу самоуверенность.
Вера составляет обязательный компонент личностного знания (например, доверие к показаниям своих органов чувств) и в то же время сама базируется на нем. Понимание не сводится к логическим операциям, но включает в себя огромный элемент доверия к говорящему или к тексту. Сознание значимости (науки в целом, предмета исследования, личности ученого и т. д.) есть предмет веры. Не забудем, что только страстная вера во «всемогущество науки», в ее спасительность для человечества, сделала возможным научный прорыв XVIII—XIX веков и перевела представление о превосходстве рационального (научного) мышление в разряд очевидностей.
Многое из принимаемого за истинное знание не имеет окончательного обоснования. Научное отрицание абсолютной истины одновременно есть признание того, что область веры неизмеримо превосходит область знания.
Следовательно, вера (не обязательно религиозная) – фундаментальная основа человеческого интеллекта и познания, наряду с научным исследованием. Отрицать или принижать роль веры в познании – глупо. Ученый и философ должны уметь пользоваться этим инструментом, сознавая его возможности, права и ограниченность.