Под этим и я подпишусь. Мир ненавидя – это самоубийство показывает слабость духа и низость души. Таковы, например, террористы-смертники. Или озлобленные подростки. Но у римлян был культ самоубийства свободного человека, который готов свободно приять и жизнь, и смерть. В «унылом приюте» Вергилия нет Сенеки, Митридата, Ганнибала, Клеопатры и др.
«Самоубийство – это трусость, а не величие духа».
Что ж, вот краткий (навскидку) список трусов с низкой душой: Анаксагор, Пифагор, Демокрит, Сенека, Ганнибал, Митридат, Марк Антоний, Ван Гог, Радищев, Есенин, Маяковский, Цветаева, Курт Кобейн, Хемингуэй, Джек Лондон, Стефан Цвейг.
Осталось напомнить о трактате Биотанатос Джона Донна, где он утверждает, что Иисус покончил с собой «излучением души».
Живите долго, но не презирайте тех, кто выбрал иной путь борьбы с абсурдом бытия.
Для нас смерть страшна отсутствием будущего.
Но вот индус, например, приходит в ужас именно от будущего, т. к. не знает, в каком облике продолжит следующую жизнь.
Хотя, в сущности, никто еще не доказал, чья жизнь протекает более счастливо – человека или, скажем, собаки.
«Возможно, главная граница проходит не между верующими и неверующими, а между теми, кто боится, и теми, кто не боится смерти. Следовательно, мы делимся на четыре категории; понятно, какие две считают себя выше других: те, кто не боится смерти, потому что у них есть вера, и те, кто не боится смерти, несмотря на отсутствие веры. У этих групп нравственный приоритет. На третьем месте те, кто, несмотря на наличие веры, не может избавиться от древнего примитивного рационального страха. А уже за ними, без медалей, без права голоса, в глубокой заднице те из нас, кто боится смерти и не имеет веры».
Рискну продолжить, что первые две категории, согласно Шатобриану («Замогильные записки»), это «люди смерти, её любимцы, избранная паства, способная воскреснуть»; две последние – «люди жизни, её пасынки, толпа, уходящая в небытие, дабы не воскреснуть уже никогда».
Добавлю ещё, что смерть не приходит откуда-то извне (разумеется, за исключением случаев насильственной смерти), она живёт в нас.
Следовательно, смотреть без страха в глаза смерти может только человек, познавший себя до самой глубины. Но это не философская мудрость, не заслуга ума. Это – принятие человеческого удела, высшая способность духа.
Христианство – это предложение стать жертвой, а не победителем и уж тем более, не палачом, чего упорно не хотят понять «борцы за чистоту православия».
«Единственное, что "природный" человек хочет на глубине, это – не страдать. Единственное, что христианство ему предлагает, – это страдание. Почему? Потому что в духовной победе над ним, в духовном "претворении" страдания – совершается духовный рост человека, вхождение его в другое измерение».
Радость христианства вырастает из страдания, и в христианстве нет радости без страдания. Только так достигается «духовность» радости во Христе. Есть ли иной путь одухотворения радости? Моральная задача атеиста в том, чтобы не выглядеть в своей радости просто довольным животным.
Жизнь не следует презирать, не стоит она и преклонения.
Вот взгляд на жизнь, который мне нравится (это конец лермонтовской «Тамани»):