Открывая труды «первого русского философа» Чаадаева, мы знакомимся, собственно, не с философией, а с определенным умонастроением.
В общем, и вся «история русской философии» есть не история мысли, а история русского умонастроения.
Вопреки распространенному заблуждению свобода никак не связана с выбором, т. к. выбор расценивается человеком как досадная раздвоенность, как помеха, как соблазн. Выбор чреват сомнениями, блужданием по ложным тропинкам, он ставит под вопрос самое важное – уверенность человека в себе. Чем тяжелее и разнообразнее выбор, тем больше вероятность того, что человек отречется от самого себя.
Свобода не знает выбора, не допускает его.
Свобода – это то осуществление самого себя, своей жизненной воли, которое представляется нам единственно возможным в настоящий момент. Малейшее колебание – и человек раздвоен, разбит, растерян перед необходимостью выбора. Таким образом, свобода в своем чистом проявлении отрицает нравственность.
Свобода – это лакомство сытых, это пир бедняка.
Это не выбор, но его полная невозможность.
Это самопринуждение волящей воли.
Это осуществление самого себя, своей судьбы.
Это нарушение закона, это чудо, это роскошь, это всегда «через край».
Эдгар По в «Поместье Арнгейм» устами своего героя сформулировал четыре условия счастья (привожу, чуточку видоизменив):
1. Здоровая жизнь, обязательно на свежем воздухе.
2. Любовь. Сознание, что тебя любят.
3. Отказ от честолюбия.
4. Цель и неуклонное движение к ней. Иначе – созидание, а значит, и смысл.
Примерил на себя.
По п. 1 – свежим воздухом дышу на прогулках и за городом.
П. 3 – уже почти, еще немного – и совсем…
С остальными пп. всё в порядке.
Т.е. умеренно счастлив.
Могу ли я что-нибудь добавить к этому списку? Пожалуй, только вот это:
5. Доброжелательный взгляд на мир и людей.
6. Возможность интеллектуального общения (в самом широком смысле – говорить о том, что тебе небезразлично, и встречать понимание).
7. Способность чувствовать красоту и наслаждаться ею.
Впрочем, не уверен, что эти три условия так же необходимы и достаточны, как первые четыре.
Неужели Евангелие современного человека так лаконично?
Наверняка каждый из нас слышал, что Господь не жалует самоубийц и категорически это дело запрещает.
Однако, если не ошибаюсь, Священное Писание нигде прямо не осуждает грех самоубийства. Более того, о нем даже ни разу не упоминается. Осуждение самоубийства – всецело церковная (святоотеческая) традиция, «человеческое, слишком человеческое».
Между тем самоубийство является предосудительным поступком лишь в юности, когда оно – следствие случайного сцепления обстоятельств и незрелой психики. Совершенное зрелым человеком и не спонтанно, оно часто свидетельствует о величии духа и ставит штамп в паспорт судьбы: был достоин жить.
Мне кажется, этот вопрос отлично освещён А. Камю в эссе «Миф о Сизифе», каковой горячо рекомендую к прочтению. Там проблема поставлена прямо, без обиняков, во всем его экзистенциальном ужасе.
«Есть лишь одна по-настоящему серьёзная философская проблема – проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы её прожить – значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное – имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями – второстепенно. Таковы условия игры: надо дать ответ. И если верно, как того хотел Ницше, что заслуживающий уважения философ должен служить примером, то понятна и значимость ответа – за ним следуют определенные действия. Эту очевидность чует сердце, но в неё необходимо вникнуть, чтобы сделать ясной для ума».
По Камю, самоубийство – один из способов борьбы с абсурдом бытия, один из методов познания мира. «Дойдя до своих пределов, ум должен вынести приговор и выбрать последствия. Таковыми могут быть самоубийство и возрождение».
Но просто самоубийство так же абсурдно, как и сама жизнь, не имеющая цели (смысла). Самоубийство как бунт против непознаваемости мира бесплодно. «На свой лад самоубийство тоже разрешение абсурда, оно делает абсурдной даже саму смерть».
А вот смерть-самопожертвование – есть деяние, где смерть вступает в гармонию с бытием.
Я ведь отнюдь не проповедую самоубийство, я говорю о том, что на него надо смотреть как на один из способов человеческого ответа на жизнь. И этот ответ может быть зрелым и выстраданным.